Царь горы [СЛЭШ 18+!]

В том здании, где нашёлся Гарри, обнаружили ещё и производство: небольшой станок сотнями штамповал диски с детской порнографией.

Рон, брезгливо морщась, рассказал Гарри, что «этой хуйни» обнаружился целый склад.

— Урод не обычное порно снимал, — говорил он, — у него была подпольная студия, куда возили и трахали подростков. Мы там всё перетрясли, а тот лох, что рассказал, где тебя искать, выложил нам про ещё две точки. Близнецы туда поехали, а там вообще срань господня — на видео мальчишки и девчонки от трёх до десяти, все уже разъёбанные.

Рон сплюнул на пол. Гарри прикрыл глаза, вспоминая рожу Линдсена. Подкатила тошнота.

— Что за мудаки там ещё участвовали в деле, неизвестно, — добавил Рон, — но они и за границу это отправляли, в Америку. За бешеные бабки толкали педофилам, а провозили… Эту таможню, где взяли нашего курьера, знаешь, кто прикрывал? Старший Диггори. После того как ты обоих грохнул, всё посыпалось. Линдсен остался без своего человека в организации и без трафика. Ты ему здорово насолил. Многие его клиенты наверняка были недовольны. У него уже склад от порнухи ломился, а везти некак! — он порой использовал грубоватые, неграмотные словечки, но в его устах это звучало так естественно, что Рон тут же казался типичным ирландским фермером: читающий по слогам, но при этом превосходный знаток коровьих родов и лошадиных подков, могучий потомок рыжих и босых крестьян.

— Мы всё сожгли, — грубовато и несколько с вызовом добавил младший Уизли.

Гарри открыл глаза и покосился на него.

— Ты, что, думаешь, я с этого дерьма начну бабки гнать? Крыша потекла?

— Теперь, когда этот отморозок подох, его бизнес кому-то перейдёт, — словно защищаясь, сказал Рон, — а это уже в наших руках оказалось. Я решил, вдруг ты…

Гарри нахмурился и взглянул на него колючим, гневным взглядом, и Рон поднял руки.

— Ладно. Я рад, что мы сошлись в этом вопросе. Ты молодец. Мы тебя спасать кинулись, а ты уже сам себя спас. Как ты его… — добавил Рон с долей искреннего восхищения.

В лице Гарри ничего не изменилось. Он молча смотрел в потолок.

— Собаке собачья смерть, — сказал он наконец.

Гарри, лежа ночью, долго раздумывал о случившемся. Ненависть, охватившая его в последние недели, исчезла. Как будто всё ушло вместе со страшными ударами по роже Линдсена. Гарри не испытывал чувства вины за его смерть. Он хотел убить. Он был неправильным и уродливым изнутри, потому что не хотел разрушать и всё равно разрушал всё, к чему прикасался. Но что касалось вчерашнего, Гарри где-то глубоко испытывал удовлетворение, что своими руками схватил голову Линдсена и бил её об землю, желая расколоть как орех. Конечно, не убийство — самооборона. Гарри подозревал, что многие не осудили бы его за эту смерть, посчитав её справедливой. Он убил убийцу, насильника и вымогателя — тут не так-то просто было надавить моралью. На войне как на войне — единой моральной шкалы не существовало. Для банды же Гарри гибель Линдсена была сама собой разумеющейся. На очередного мёртвого конкурента было всем наплевать. Но именно его смерть позволила Гарри осознать, что больше он не хотел убийств — справедливых или нет. Он даже понял нечто гораздо более серьёзное: его совершенно не заботило, одобрило бы или осудило его поступок общество, но он хотел отказаться от ненависти, без которой нельзя было совершить то, что он совершил.