Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Он выписался несколько дней спустя. Заканчивался январь, и зима была в самом разгаре. Не привычный к минусовой температуре, Гарри всё время мёрз, поэтому накручивал отопление и кутался в свитера. В Лондоне было темно и холодно. Гарри, мрачный и бледный, работал под яркими люстрами казино у электрического камина, но ни теплее, ни светлее не становилось.

Сириус уехал накануне не без досады, понимая, что крестника снова придётся оставить в одиночестве. Гарри, как мог, успокоил его, но в глубине души был рад его отъезду. Ему было трудно рядом с крёстным. Между ними постоянно вспыхивало непонимание, и Гарри вынужден был менять тему или молча соглашаться. Это было ему слишком хорошо знакомо: категоричность его дяди научила Гарри правильно реагировать, а вернее — не реагировать, если их мнения расходились. Сириус по характеру очень отличался от дяди Вернона, но Гарри чувствовал, что высказанное им вслух приведёт к ссоре. Дело было совсем не в том, что Гарри возражал или иначе смотрел на вещи, — он был полон сомнения и вопросов, а это-то и не нравилось его крёстному. Гарри хотел бы иметь для себя возможность прояснить некоторые вещи, но оказывалось, что в чужих глазах неправильной была уже сама неясность. Это постоянно мучило его, потому что, оказалось, люди имели по всем вопросам чёткое и единственно верное мнение. Так, картины Пикассо вызывали у кого-то презрение, у кого-то восхищение, и первые грызлись со вторыми. Гарри же, посетив «Тейт модерн», долго и с недоумением рассматривал картины этого испанского художника. Он рад бы был утверждать, что они уродливы и бездарны или гениальны и прекрасны, но на самом деле не мог сказать ничего из этого. Он хотел бы встретить кого-то, кто пояснил бы ему первую или вторую точку зрения, не опираясь на утверждение «гениально» или «бездарно», но таких пока не встретил. Первые сыпали сложной терминологией, вторые отправляли на костёр без аргументов. Гарри выбросил аудиогид и только ходил вдоль галереи туда-сюда, не понимая, каким же образом тогда он сам или такие, как он, могли бы выразить своё собственное отношение. Выходило, что это было не его ума дело, но Гарри хотел, чтобы это было не так. Может, это был странный художник, но смелый, он уж точно не опирался на условности, а Гарри больше всего на свете уважал смелость. Он хотел понять, почему женщины Пикассо были угловаты и схематичны. Зачастую Гарри тоже видел жизнь именно такой — агрессивной, грубой, чудовищной, и в этих картинах он видел отчаяние и ненависть, только выплеснутую красками, а не словами или кулаками, и Гарри стоял, приглядываясь, склонив голову к плечу, и верил, что тому, кто создавал эти картины, каждый раз становилось легче. Гарри переходил от картины к картине, думая, что каждый её автор был чем-то болен: человеческими глазами, природой, обнажённым телом, — болен красотой, одержим поисками Бога. А может, это только казалось ему, потому что сам он был болен любовью. Он видел в картинах человеческие чувства и думал, что конечно уж ошибается в том, что видит, а где была истина — не разобраться. С разочарованием и огорчением он прошёл всю галерею, поняв только одно: он так ничего и не понял, и даже прочти миллион книг и посети миллион университетов, так и не узнал бы, где правда, и оттого только сильнее раздражался, когда кто-то настойчиво убеждал его в своей непогрешимой правоте. Жизнь была потоком чего-то хаотичного, искусство — её порождением, таким же невнятным и странным. В золочёных багетах ряд за рядом висели бессильные попытки быть услышанным, и Гарри вдруг обнаружил себя стоявшим посреди коридора, испытывающим сострадание ко всем, кто создавал эти картины, как это уже случилось с ним однажды, когда он порадовался за умершего Мендельсона. Всё, что он видел в галерее, было беспомощным и больным, и Гарри, стиснув зубы, пошёл прочь, задыхаясь от жалости и презирая критиков, которые тоже изо дня в день с удовольствием занимались чьим-то изнасилованием.