Магазин работает до наступления тьмы

— Выходи, — скажет один, спокойно и бесцеремонно вглядываясь в бледное лицо Жоржика.

— Мы знаем, что ты здесь, — добавит другой. — Адана гахэ. — И произнесет еще несколько слов на языке, которого не должен знать.

— Но вы… вы не священники, — пролепечет догадливый Жоржик.

— Так и ты не дьявол.

А в ящике что-то тоскливо и басовито завоет.

***

Вновь оказавшись в кабинете Хозяина, Славик обнаружил, что безумная бабуля куда-то подевалась. Когда он уходил, она тряпичным кулем лежала на ковре, а Хозяин — как его, кстати, все-таки зовут, надо будет спросить, а то это уже странно — только посматривал на нее брезгливо, словно на мусор. Наверное, очухалась и ушла, подумал Славик и тут же в этом усомнился, но усилием воли оборвал цепочку дальнейших рассуждений. Во-первых, о бабуле думать не хотелось. Во-вторых, собственное занудство его порой страшно выматывало.

А еще наконец стихло назойливое тиканье, и вновь обретенная тишина — та, которая служит фоном всем звукам и которую обычно не замечаешь, — казалась чистой и сладкой, как дачный воздух в первый день каникул. Славик неожиданно понял: так звучит покой.

Вот только покоя никакого не было.

Хозяин выволок на середину комнаты круглый журнальный столик и поставил на столешницу почерневший серебряный кубок, издавший долгий нежный звон. Из кубка торчала та самая склянка темного стекла, в которой, как Славик ни приглядывался, ничего уже не мерцало. Хозяин щедро плеснул в кубок абсента и, повернувшись к столику спиной, бросил через левое плечо щепоть соли. Часть крупинок попала в изумрудную жидкость, которая вдруг вспенилась, словно это была не соль, а шипучий аспирин, и над кубком поднялось еле заметное зеленоватое облачко. Впрочем, оно легко могло оказаться обманом зрения, пятном от лампочки на сетчатке. Хозяин щелкнул крышкой тяжелой латунной зажигалки, поджег пучок розмарина и принялся — Славик удивленно заморгал — да, принялся окуривать розмарином комнату. Интенсивней всего он размахивал дымящимся пучком над распростертой на диване Матильдой, а потом, быстро наклонившись, положил ей на лоб что-то маленькое и круглое — не то монетку, не то медальон…