Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
Помню, мама однажды принесла диск с сериалом о профессиональных буднях вот такого бравого доктора. Я осилил тогда только первую серию, фыркая и отплевываясь. Нет, естественно, если бы существовал врач, способный мне помочь, то я бы наверняка обклеил свою комнату его постерами и совершал бы паломничество к его дому. Но у меня СПИД, и никто не в силах меня спасти. Можно разве что продлить жизнь на год или месяц. Но что такое месяц или даже год жизни, когда тебе всего семнадцать?
***
Небо стремительно затягивает чернильной синевой. Я пытаюсь учиться, обложившись учебниками и тетрадями, но не слишком-то успешно. То и дело перевожу взгляд за окно, либо слушаю глухое завывание ветра, либо лениво дергаю Мэри за выбившуюся из шва нить. И думаю, думаю, думаю… Об Антоне, о своем визите, о его словах. По сути, не считая того разговора на кухне ничего серьезного не произошло: мы посмотрели фильм, лишь иногда перекидываясь короткими репликами, а потом он вызвался проводить меня домой, уверив, что ему по пути. В дороге мы тоже говорили о каких-то пустяках, ни разу больше не коснувшись его планов.
- Медицинский, Мэри, ты можешь представить? - выдыхаю я, отодвигая книги на край кровати. Все равно ничего в голову не лезет, нет смысла пытаться.
Вместо этого я сворачиваюсь в клубок на кровати, возле своей куклы, постоянно вздыхая, будто столетняя старушка. В висках спиралью скручивается тупая боль и по-хорошему мне бы не помешало обезболивающее. Но для этого нужно идти на кухню за водой, а там уже хлопочет мама, чей восторженный запал все еще не остыл. Она и так добрых полчаса расспрашивала меня о визите, умиляясь “нашей с Антошкой крепкой дружбой”. Второго раунда я просто не переживу.
Впрочем, вскоре усталость берет свое. Я проваливаюсь в беспокойный сон. Мне снится, что я лежу в больничной палате - стерильно-белой - и только Мэри на снежном покрывале выделяется черной кляксой. А потом в сновидении появляется Антон - он кладет ладонь на мой пылающий лоб и от его касания, кажется, пульсирующая боль в висках стихает.
***
1 ноября
Порывистый северный ветер срывает последние бурые листья с клена, растущего под моим окном. Наступает ноябрь, и я, по “доброй” традиции, перекатываю на языке новую фразу - “Кирилл Краев, умер в ноябре, две тысячи двенадцатого года”. А что? Звучит! Хмыкаю и прикусываю губу, чтобы сдержать истерическое хихиканье. Узнала бы мама, о чем я думаю, то либо влепила бы мне оплеуху, - легонько, конечно, ибо нельзя сильно бить неизлечимо больного человека! - либо расплакалась бы, что для меня еще хуже.
Нет, физически я чувствую себя вполне неплохо, настолько, насколько это вообще возможно в моем случае. А вот морально… Я никогда прежде не ошибался в людях. Никогда! Просто, видимо, потому, что близко никого не подпускал, а разве могут огорчить приятели или одноклассники? Но я сделал эту горькую ошибку - впустил в свою жизнь человека, который… Который, что? Вот уже вторые сутки я не могу дать ответ.
Осенние каникулы Антон почти прожил у меня. С утра и до позднего вечера он был со мной. И если первые несколько дней я возмущался, пытался уговорить его заняться чем-то более значимым, чем нудное времяпровождение с моей скромной по всем параметрам персоной, то потом… Свыкся? Не-е-ет… Я полюбил его визиты, я ждал их, я наконец-то допустил крамольную мысль, что, может быть, действительно заслуживаю хорошего отношения. Поверил, что за последние тяжелые годы таки выстрадал эту необычную дружбу.
Перед глазами цветастыми кадрами вспыхивают воспоминания о последних днях.
- Держи, - вот Антон протягивает мне коробку, и я недоуменно хмурюсь, неуверенно принимая ее.
- Что это? - голос не слушается, потому что это похоже на… подарок?
- Подарок, - озвучивает мои мысли Антон, равнодушно пожимая плечами. Он не видит в этом ничего такого, я же чувствую, как смущенно начинают полыхать щеки. Уж очень давно никто, кроме мамы, ничего мне не дарил.
- А в честь чего? - неловко переминаясь с ноги на ногу, интересуюсь я.
- Мне захотелось, - Антон улыбается и плюхается на мою кровать. Подпирает кулаком подбородок, смотрит на меня лукаво, щурится, будто рыжий кот на июльском солнце, и, похлопав по покрывалу рядом с собой, произносит: - Сядь и открой его уже наконец-то.
- Ладно, - соглашаюсь я, негнущимися пальцами разрывая подарочную бумагу. На коробке изображен телефон, и я сглатываю вмиг образовавшийся в горле ком. - Это что такое? - неверяще уточняю я.
- Это подарок, Кира, я же сказал, - Антон закатывает глаза.
- Это телефон?
- Да, - просто отвечает он, снова пожимая плечами. Наверное, мое выражение лица сейчас может претендовать на титул “идиот года”, но разве возможно в данной ситуации сохранять спокойствие?
- Я не могу его принять, - через несколько мгновений, сбросив с себя оцепенение, решительно отказываюсь я, для убедительности отрицательно покачав головой. Протягиваю ему коробку, но Антон резко вскакивает и выставляет руки ладонями вперед.
- Даже не думай! Он твой, я его не возьму назад!
- Но и я его не возьму! Это дорого, Миронов! И это деньги твоих родителей, тебе не кажется, что странно их тратить на меня? - я злюсь на него сейчас. В конце концов, не девчонка я, чтобы дарить мне дорогие безделушки.
- Я не потратил на него и копейки родительских денег. Это все мои сбережения: что-то от подработок осталось, что-то родственники дарили. Я копил на всякую ерунду, а потом решил, что все это мне не надо.
- И значит можно потратить это на меня?
- Да. Кира, считай это подарком за все прошлые дни рождения. Я же тебе ничего не дарил раньше, - просит Антон, присаживаясь возле меня на кровать.
- Я тебе тоже никогда и ничего не дарил, Антон, - тяжело вздыхаю я. Это все чертовски странно, с какой стороны ни взгляни.
- Подаришь, значит, - отмахивается он. А мне хочется засмеяться - ну, да, подарю, конечно. Если только доживу. - Кирилл, пожалуйста, прими его. - Он кладет руки поверх моих - у него они теплые, у меня ледяные. И я с удивлением понимаю, что его прикосновение не нервирует меня. Даже как-то приятно осознавать, что есть еще кто-то, кроме мамы, кто так спокойно притрагивается ко мне, кажется, не испытывая отвращения.
- Ладно, - тихо соглашаюсь я, прикусив губу. Мне бы хотелось уметь красиво говорить: пошутить или поблагодарить нормально, но вместо этого я опускаю взгляд на руки Антона поверх моих и впервые отчетливо осознаю, что мне будет больно потерять нашу дружбу.
Я вздрагиваю, зябко передернув плечами. Не верится, что это было всего неделю назад. Со вчерашнего вечера телефон у Антона, я оставил его там. Вчерашний вечер… Вспоминать его мне больно, я отмахиваюсь от картинок, будто от гадкого чудища, жаждущего схватить меня своими длинными щупальцами и скрутить, лишая возможности сделать вдох. Вместо этого я позволяю другим кадрам - светлым и красочным - прорываться в сознание. От них тоже горько и грустно, от тоски, переполняющей меня, стыдно щиплют глаза, но есть в этих воспоминаниях и что-то светлое. Наверное, это похоже на просмотр фотографий - острое чувство ностальгии из-за того, что счастливые минуты давно ушли, и время невозможно повернуть вспять.
Мама на работе, а мы смотрим фильм ужасов. Это чуть ли не первый фильм такого жанра, который я смотрю. По крайней мере, это впервые по-настоящему страшно. Наверняка ничего поистине жуткого в фильме нет: подумаешь кишки, мозги на полу, оторванные руки-ноги и эти гнетущие громкие звуки после абсолютной тишины - все по законам кинематографа, но я постыдно вздрагиваю чуть ли не каждую минуту. Если бы Антон не сидел рядом, едва ли не зевая, я бы, возможно, накрылся пледом с головой. Но при нем я стараюсь держаться, физически чувствуя его частые, внимательные взгляды. Ну, да-да, права была мама, я слишком впечатлительный, так всегда было. Возможно, не стоило просить Антона принести фильм такой категории, потому что я уже могу предположить, насколько веселая бессонная ночь меня ожидает.