Ракетное утро России (СИ)

У поста отдал честь старшему лейтенанту, натурально позеленевшему от бесконечных объяснений, почему в город нельзя.

– Германцы? Флот? Аэропланы?

- Больше некому, лейтенант. Аэропланы с крестами. Так думаю – с румынских баз, никто ничего пока не знает. Вестовой! Здесь наш. Проводи.

Унтер, что провёл на окраину города, угрюмо сообщил:

- Прохлопали. Особенно первый налёт. Потом флот стрелял, истребители поднимались. Часть сбили, конечно. Писали, у нас новые аэропланы есть, что любого немца догонят и от него уйдут. И где же они, когда нужны?

- Не могу знать. Я только из артиллерийского училища.

- Военного? А по виду – сюртук. Но что говорить – сейчас мобилизацию объявят, - заключил военный, по обычаю русской армии одержимый стратегическими думами не ниже генералов Генштаба. – Всё одно лучше, чем призванные партикулярные.

Под неприязненными взглядами штатских, обречённых скучать за оцеплением, Сергей проскочил за линию постов и углубился в Молдаванку. Дым от пожарищ, долетавший и до оцепления, здесь сгустился. Местами почти ничего не было видно, и ветер, как назло, ослаб.

Дым совсем другой, нежели от дров или каменного угля. Жирный, липкий. В нём перемешались запахи Одессы, пожаром усиленные и возведённые до абсурда.

Воняло старой мебелью и горелым тряпьём. Запёкшимся в пламени голубиным помётом, которым покрыты ветхие, теперь рухнувшие чердаки. Какой-то кипячёной тухлятиной.

Бомба попала в рыбный лабаз. Улицу затянуло невыносимым рыбным смрадом. Сергей прижал к лицу рукав кителя и прибавил шагу, переходя на бег, задыхаясь, кашляя, отплёвываясь, почти ничего не видя слезящимися глазами.

А здесь дубили и красили кожи. Едкая вонь разлитых дубящих препаратов напомнила Москву и ракеты на азотной кислоте.

Мясные ряды и жирная копоть перепеченного мяса. Лавки закончились, вокруг потянулись догорающие двухэтажные дома с ввалившимися крышами, почерневшими стенами, лопнувшими стёклами. Запах палёного жира не исчез – усиливался. Значит, пережарена не свинина или говядина. Обгоревшие человеческие трупы дают тот же амбре. Он накрыл Одессу тошнотворным облаком.

Дым приглушил звуки. Но их всё равно осталось много: треск горящего дерева, шуршание осыпающейся черепицы, отдалённый грохот рушащихся перекрытий и стен. А также бабий плач, переходящий в животный вой.

Ближе к Прохоровской дорогу перегородили обломки аэроплана. Вверх торчала задняя оконечность фюзеляжа с хвостовым оперением. На киле чернел зловещий крест люфтваффе.

- Виноват, вашбродь, - остановил Сергея часовой. – Тутака пройтить не положено.

В обломках ковырялись люди в военной форме. Достают трупы пилотов, зло подумал молодой офицер. Пусть захоронят их в выгребной яме, там самое подходящее место.

- Аккуратней, вашбродь, - снова заговорил солдат. – Мародёры лютуют, шмаляют, бисовы дети.

Кто бы удивился? Конечно, одесские блатные-деловые имеют некий кодекс чести, только неожиданная беда и паралич власти непременно баламутят народ, и со дна поднимается самый мерзкий отстой, который среди пожарищ и смерти будет искать поживу.

Серёжа нырнул в ближайший двор двухэтажного дома, огибая аэропланный затор. Дым висел густой как молоко и вонючий как перегоревшие шкварки. Под ногами обломки, осколки, тряпки, ломаная утварь, разбитые цветочные горшки… Мужской труп. Инженер опасливо миновал его и двинул вперёд, надеясь, что там нет тупика. На Молдаванке не в чести проходные дворы.

- Допоможите, люды добри!

Из той же молочно-серой мглы донеслось:

- Та шо за геволт? Я вас умоляю! Культурно с вашей биксой за жизнь погутарим.

- Видпусты доньку!

- Ща! Два раза…

Сергей прекрасно понимал, что в одиночку не наведёт порядок в охваченной пожарами и погромами Одессе. А также и то, что если не вмешается, то до конца дней не забудет эти голоса и истошный девичий крик. И он шагнул на звук.

Во дворике хозяйничали два крепких парня. Фасонистые пиджаки-клифты, кепочки, спущенные до бровей, брюки-клёш, цигарки меж зубами, у первого, стоящего ближе, – золотая фикса. Можно без грима снимать их в синема про бандитскую Молдаванку.

Второй блатной тащил к подвальной двери полноватую барышню малороссийского вида, совершенно не похожую на портовую шмару, годную для разовых утех. Фиксатый придержал её мамашу, рвущуюся на помощь к дочке.

- Ша, пацаны, - Сергей щёлкнул курком нагана. – Оставьте девку.

- Я шо-то не понял, - прогнусавил любитель насильного секса. - Вы мне просто начинаете нравиться, фраер. Натянули офицерский прикид, достали волыну и думаете с пацанами держать базар за мораль?

Наверно, именно в тот день Серёжа решил навсегда расстаться с манерами и словечками из города молодости. Даже шпана принимает его за приблатнённого одессита, а не приличного человека.

- Для непонятливых объясняю. Доходчиво.

Он прицелился тщательно. Револьверная пуля угодила точно в коленную чашечку фиксатого. Тот взвыл и отпустил старшую женщину.

Револьверная рукоятка немедленно вспотела в руке. Кто говорит, что стрелять в человека легко, или забыл свой первый раз, или никогда не пробовал.