Жизнь и шахматы. Моя автобиография [litres]

– Ну что с вами делать? Встречайтесь! Обещайте только, что ничего подписывать не будете.

– Разумеется, нет.

Подписывать мне никто и ничего не предлагал, хотя с Бобби мы встретились и продолжили переговоры. Вернувшись из Испании, я снова появился на пороге у Павлова, но в моем портфеле уже лежала копия подписанного с Григоровичем трудового соглашения на «переводы». И как только Павлов откровенно сказал о том, что не понимает моего настойчивого желания играть матч с Фишером, хотя мы всегда легко находили точки соприкосновения и легко решали все возникающие противоречия, я тут же парировал, что не могу взять в толк, почему меня вдруг записали во враги народа, и предъявил бумагу Григоровича. Услышав о заказе КГБ на досье и о том, что инициатива исходила не откуда-нибудь, а непосредственно из Министерства спорта, Павлов, ничего не знавший об этих кознях, тут же начал разбираться в ситуации и потребовал у Никитина, который в телефонном разговоре начал отрицать свою причастность, письменных объяснений. Долго ждать не пришлось. Очень быстро на столе у министра оказалась записка следующего содержания:

«В телефонном разговоре я Вас обманул, так как не ожидал поставленного вопроса».

Павлов был разгневан не на шутку, вкатил выговоры всем принимавшим участие в моей травле, включая Ивонина. А мне эта ситуация с досье в конечном итоге сыграла на руку. Считая меня несправедливо обиженным, в министерстве постепенно изменили свое отношение к моим встречам с Фишером. Третьи наши переговоры, которые состоялись в Вашингтоне, прошли довольно продуктивно. Во встрече участвовал Кампоманес, мы выработали условия и практически обо всем договорились. Единственное, в чем никак не могли сойтись, – это в названии матча. Бобби настаивал на заголовке «Матч на звание абсолютного чемпиона мира по шахматам среди профессионалов». Мне такое название казалось довольно странным. Я считал очевидным, что мы оба уже являемся безусловными чемпионами и, конечно же, бесспорными профессионалами, но я мог бы согласиться с предложением Фишера, если бы не одно существенное «но»: Советский Союз в то время никаких профессионалов в спорте не признавал категорически, и матч с подобным названием мне бы не позволили сыграть никогда и ни за что. Понимая это, я предложил Фишеру подписать все, о чем договорились, и не заострять внимание на названии, которое можно было бы придумать потом. Обрадованный Кампоманес уже привел нас в посольство Филиппин в Вашингтоне, секретарь отпечатала все бумаги, мы буквально держали ручки, готовые скрепить подписями все договоренности, но в последний момент Бобби отыграл назад, заявив, что подписывать договор он будет только тогда, когда будут достигнуты соглашения по всем пунктам. Не знаю, имели ли на самом деле для Фишера значение все эти тонкости или он просто воспользовался аргументом для того, чтобы отложить решение вопроса еще на какое-то время. Но вышло так, что решение отложилось навсегда. Наступал семьдесят восьмой год, и мне предстоял не менее, а возможно и более важный матч, чем игра с Фишером, а проводить две наисерьезнейшие встречи практически без перерыва я не мог, да и не хотел.