Жизнь и шахматы. Моя автобиография [litres]

На мою большую удачу в «Ай-Даниле» одыхал известный журналист-международник Валентин Сергеевич Зорин, чей великолепный цикл документальных фильмов «Америка семидесятых» как раз демонстрировали по центральному телевидению. Несмотря на то что мы не были лично знакомы, я решил обратиться к нему за помощью как к мастеру художественного слова. Зорин – конечно тоже заочно – меня прекрасно знал, а кроме того, ему была хорошо известна моя опала, так что просьба о содействии в написании письма его даже не удивила. Задача у нас была действительно сложной. С одной стороны, надо было придумать такой текст, чтобы на Западе никто никогда и ни при каких обстоятельствах не смог бы меня упрекнуть ни в одном слове. А с другой стороны, письмо должно было полностью оправдать ожидания Кремля. Но мы изловчились и составили такое письмо, что те, кому это было необходимо, усмотрели в нем осуждение поступка Корчного, а сам Корчной никогда и нигде это письмо, опубликованное в газете «Советский спорт», мне не припоминал. Зная Корчного, могу с уверенностью утверждать, что если бы ему не понравилась хотя бы строчка, он бы прополоскал меня на всех углах.

Я искренне надеялся, что после публикации письма мои злоключения закончатся. Но как оказалось, об этом можно было только мечтать. В определенных кабинетах припомнили о моем поручительстве за Корчного, и к Ивонину с гениальной идеей собрать на меня досье пришел Александр Сергеевич Никитин, который впоследствии работал в тренерском лагере Каспарова. Сложно сказать, почему Ивонин принял это предложение. Возможно, счел это предложение спущенным сверху. Или был слишком обижен на меня из-за ситуации с Фишером. Так или иначе, но благословение от КГБ на дальнейшую деятельность они с Никитиным получили и подрядили собирать материалы зарубежной прессы ленинградского шахматиста и шахматного журналиста полиглота Григоровича, причем сначала попросили его сделать переводы статей не только обо мне, но и о Корчном, Фишере и Эйве – президенте ФИДЕ. Но когда в запросе остались только наши с Бобби фамилии, Григорович смекнул, что составляет не просто переводы, а настоящий компромат. На мое счастье, он оказался порядочным человеком и к тому же рьяным поклонником Фишера. Он мечтал о том, чтобы наш с Бобби матч когда-нибудь состоялся. Григорович связался со мной и рассказал обо всем откровенно, сообщив, что работать в этом направлении больше не будет и очень надеется, что мне удастся обойти все препоны и убедить чиновников в том, что встреча с американцем необходима.