Сибирская эпопея

Хотя политические преступники оставались в меньшинстве, они были в центре общественного внимания. Судьба каторжного простонародья почти не вызывала сочувствия ни в России, ни за рубежом. Так, Фердинанд де Лануа, популярный французский писатель 1860-х годов, издавший книгу в серии «Библиотека юных девиц» для удовлетворения все возрастающего любопытства публики к Сибири, писал, что «эти рецидивисты, которых можно увидеть на золотых приисках Урала и Алтая или в городских тюрьмах, так мало отличаются от своих европейских собратьев, что их существование нельзя списать на первобытную грубость нравов, невежество, лень и пьянство, которые в них сочетаются с рабским терпением и апатией. Кнут – единственный язык, который они понимают».20 Но когда несколькими страницами ниже автор описывает «политических каторжан», «мучеников патриотизма и свободы», его тон меняется: «Если в будущем Сибири уготована страница в истории, – восклицает он, – вероятно, она будет этим обязана именно этим людям, и никому другому».21 В общественном сознании России, Европы, а вскоре и США, Сибирь все чаще ассоциировалась с каторгой, а каторга – со ссылкой политических преступников. Этот ассоциативный ряд оставался неизменным многие десятилетия.

Начало внезапному всплеску интереса к политическим ссыльным положила расправа с декабристами. Неудавшийся переворот 1825 года и драматическая судьба молодых доблестных офицеров, идеалистов из высшего общества, сразу привлекли внимание широкой публики. Даже для России количество и социальный состав осужденных были сенсационными: добрая часть элиты перешла из раздела светской хроники в раздел судебных новостей. А за рубежом сочувствовали прежде всего самопожертвованию этих молодых храбрецов во имя европейских ценностей. Декабристов мнили наследниками Просвещения, «праведниками», преждевременно уничтоженными тиранией. В самом деле, в ходе наполеоновских войн русские офицеры за несколько лет прошли всю Европу и вернулись оттуда под глубоким впечатлением от германского, австрийского, английского и французского общества, в которое они попали. Экономическое процветание, развитие торговли, свобода слова в салонах Вены и Парижа, более того, стремления к конституции и уважение основных прав человека – все это поразило их умы и потрясло воображение. Какой отсталой вдруг показалась Россия, пусть и победившая в войне, этим молодым завоевателям новой Европы! В Париже была провозглашена реставрация монархии. Казаки проходили строем по Елисейским полям, а генерал-майор Сергей Волконский был вхож во все важные салоны: к госпоже де Сталь, где познакомился с Шатобрианом и восхищался ораторским вдохновением Бенжамена Констана, или к герцогине де Сент-Лё, где велись совершенно другие речи. «Надо сказать при этом, что вообще все, что мы хоть мельком видели в 13-м и 14-м годах в Европе, – писал Волконский в своих воспоминаниях, – породило во всей молодежи чувство, что Россия в общественном, внутреннем и политическом быте весьма отстала, и во многих вселило мысль поближе познакомиться с Европой».22