Сибирская эпопея

В этой армии ссыльных политические преступники составляли лишь небольшую часть. В XVIII веке это были главным образом попавшие в немилость вельможи, которых государь хотел как можно дальше удалить от двора, чтобы ограничить их влияние. Переход от роскоши столичных салонов к нарам в сибирской деревушке мог быть стремительным и резким. В 1827 году «светлейший князь Александр Меншиков, генералиссимус морских и сухопутных войск, генерал-губернатор Санкт-Петербургской губернии», обладатель множества других титулов и наград, оказался в избушке с земляным полом в селе Берёзове в нижнем течении Оби. Вечный гуляка, известный невероятными ночными оргиями в собственном дворце на берегах Невы, один из ближайших и самых верных сподвижников покойного Петра Великого, в одночасье был обречен на созерцание течения великой сибирской реки. Меншиков, пытавшийся подчинить себе молодого царя Петра II и женить его на своей дочери, пал жертвой интриг враждебного клана князей Долгоруких. Он умер в изгнании, как и его жена, и одна из их дочерей. Но история за него отомстила. В 1730 году усилиями нового интригана Остермана настала очередь Долгоруких познать суровую жизнь в Берёзове. В свою очередь, в 1742 году за ними по воле новой императрицы проследовал и сам Остерман.15

Так ссыльные политики, впавшие в немилость придворные и неудачливые соперники – «политические» вливались в общий поток арестантов, идущих в Сибирь. По данным тюремной статистики, в начале XIX века в Сибирь отправляли в среднем 2 тысячи осужденных в год. К началу XX века их число достигло примерно 19 тысяч. За весь XIX век в Сибирь было перемещено около миллиона переселенцев и заключенных, к которым, по-видимому, следует добавить 200–300 тысяч сопровождавших их родственников и домашних.16 В этой огромной массе людей сектанты, оппозиционеры, узники совести были скорее исключением. Их количество определялось правящим режимом и возрастало вслед за восстаниями, нарушавшими ход жизни империи: несколько десятков человек во второй половине XVIII века, несколько сотен в начале XIX века, к концу которого их счет шел уже на тысячи. Первой группой населения, массово пострадавшей от гнева властей, стали староверы. Позже к ним присоединились представители народов Кавказа: чеченцы, авары, лезгины, ингуши, которых в те времена часто путали, ошибочно обозначая общим названием «татары», или «черкесы», – мусульманские повстанцы, в течение десятилетий сопротивлявшиеся русской армии в горах между Чёрным и Каспийским морями. Потом добавились волны поляков, особенно многочисленные после утопленных в крови восстаний 1830–1831-го и 1863 годов. Наконец, после 1860–1870-х годов многочисленную группу ссыльных и каторжных составили народники, руководители движения «Земля и воля», социалисты и другие революционеры. Фёдор Достоевский оставил довольно язвительные портреты товарищей по каторге: «Это был сильно развитой народ, хитрые мужики, чрезвычайные начетчики и буквоеды и по-своему сильные диалектики», – пишет он о староверах, отмечая также, что это «народ надменный, заносчивый, лукавый и нетерпимый в высочайшей степени».17 Кавказские горцы, присланные на каторгу «большею частию за грабежи и на разные сроки»,18 вызывали у него особое любопытство. Наконец, поляки составляли «совершенно отдельную семью, почти не сообщавшуюся с прочими арестантами». «Я сказал уже, что за свою исключительность, за свою ненависть к каторжным русским они были в свою очередь всеми ненавидимы»,19 – резко заключает писатель.