Сибирская эпопея

Из арестантов, двигавшихся по длинному пути на восток, треть составляли ссыльнопоселенцы, осужденные на уединенную, но свободную жизнь. Они не были закованы в кандалы. В их число входили приговоренные к «административной ссылке», зачастую изгнанные из своих деревень всего лишь за мелкую кражу. Если им предстояло пожизненное изгнание, в конце обоза обычно ехали их жены, дети и другие родственники, у которых не оставалось другого выбора, чтобы выжить. Вторая категория арестантов, которым предстояло заключение в сибирских крепостях и тюрьмах, составляла около половины от их общего количества. Приговоренные к каторжным работам, судя по имеющимся статистическим данным, составляли в среднем седьмую часть заключенных. В 1830–1840-х годах на рудники на краю света прибыло не менее 23 тысяч каторжан.11

В то время как ссыльные, которых можно было узнать по букве «С», нашитой на одежду, и по наполовину обритой голове, и каторжники, закованные в кандалы и узнаваемые по страшной букве «К», шли бесконечным путем на восток, в противоположном направлении двигался поток бродяг. Тысячи, а иногда и десятки тысяч, этих беглецов и головорезов бродили по лесам и степям, уходя насколько далеко, насколько им позволяли силы и возможности. По данным переписи, наскоро проведенной в 1886 году в местах ссылки, из Восточной Сибири сбегали 42 % ссыльных, из Западной Сибири с мест принудительного поселения исчезали 33 % осужденных.12 Это трудно вычисляемое множество заключенных в бегах было кошмаром для населения Сибири, жизнь в которой оставалась небезопасной до конца XIX века.

Сбежав с места ссылки, скрывшись от надзирателей своего поселения или от конвоя на каторге, они бродили по тракту и грабили беззащитных путешественников. Их единственной целью было выжить на свободе как можно дольше, и они мечтали, сами себе не веря, постепенно преодолеть расстояние, отделяющее их от родной России. Они скитались поодиночке в океане тайги, избегая деревень и поселений коренных народов, готовых всегда сдать их властям за копейки, или сбивались в группы с другими бандитами с большой дороги. В теплое время года, когда природные условия благоприятствовали, их количество заметно увеличивалось. Была легенда, что они бежали, заслышав непреодолимый зов кукушки, за что их прозвали «кукушками». С приближением зимы многие из беглецов, предпочитая неволю голоду, сами сдавались полиции или приходили в деревни. За исключением случаев отбывания незначительного наказания, они обычно отказывались называть себя или представлялись именем случайного сокамерника, чья участь казалась им легче. Отсутствие государственного реестра, базы отпечатков пальцев или портретов сильно осложняло для властей идентификацию преступников: приходилось иметь дело с толпой безымянных нищих, и было неясно, как с ними следует обходиться. Иногда к бродягам применяли самое страшное наказание: их отправляли на каторгу, помечая буквой «Б», которая была знаком пожизненного исключения из общества. В других случаях ограничивались кнутом или шпицрутенами, что могло показаться более легким наказанием только на первый взгляд; это был главный инструмент управления в каторжном мире. Кнут был властителем сибирской ссылки, каждый знал, что рискует однажды подвергнуться этому наказанию. «Я сейчас с публики», – говорили заключенные, только что перенесшие порку, как будто сходили со сцены.13 Этим они добивались уважения своих товарищей по каторге. Каторжник Достоевский, на некоторое время попавший в больницу, был потрясен видом жертв порки, оказавшихся рядом с ним. «Я был взволнован, смущен и испуган, – писал он. – Я сказал уже, что перед наказанием редко кто бывает хладнокровен, не исключая даже тех, которые уже предварительно были много и неоднократно биты. Тут вообще находит на осужденного какой-то острый, но чисто физический страх, невольный и неотразимый, подавляющий все нравственное существо человека. <…> Мне иногда хотелось определительно узнать, как велика эта боль, с чем ее, наконец, можно сравнить? <…> Но у кого я ни спрашивал, я никак не мог добиться удовлетворительного для меня ответа. Жжет, как огнем палит, – вот все, что я мог узнать, и это был единственный у всех ответ. Жжет, да и только. В это же первое время, сойдясь поближе с М – м, я расспрашивал и его. «Больно, – отвечал он, – очень, а ощущение – жжет, как огнем; как будто жарится спина на сильном огне».14