Жестяной пожарный

Три русские реалии будоражили мое воображение и вызывали неотступное желание вникнуть в суть дела: участие России на нашей стороне в мировой войне, туманная революционная смута и народная Гражданская война, кошмарные картины которой и представить себе трудно. Помочь стороннему наблюдателю вроде меня если и не разобраться в этих судьбоносных событиях истории, то хотя бы приблизиться к их пониманию могли либо их участники, либо непредвзятые свидетели; а где их взять в Париже? Боевой до мозга костей Жеф Кессель рассказывал мне о своем участии в дальневосточной кампании восемнадцатого года, куда он записался по собственному почину и воевал на стороне Антанты; его рассказы были полны сочных описаний дикой жизни, к которой его влекло неотвратимо. При всем желании мне не удавалось отделить в них свирепую правду от затейливого вымысла, да я к этому и не стремился: в литературном смысле описания были совершенны.

Теперь, после сближения с Анненковым, принадлежавшим, как и я, к знатному дворянскому роду и чудесным образом пережившим все три русских катаклизма, я надеялся составить себе более-менее внятную историческую картину нашего загадочного недавнего союзника.

В отличие от Кесселя, существовавшего в двух измерениях – французском и русско-еврейском, не говоря уже об аргентинском подмесе барона Гирша, – Анненков не проявлял ни малейшего желания теребить в памяти кровавые события, потрясшие его родину и, по сути дела, вынудившие его, подобно многим другим антагонистам нового строя, покинуть Россию навсегда. Относился ли он к противникам кремлевского режима? По его более чем лаконичным ссылкам на пережитое трудно было об этом судить. Возможно, он побаивался отзываться негативно о советских делах: зная повадку московских властей, он старался вывести себя из-под удара и держался нейтралитета. Такое поведение приносило свои плоды: невозвращенца Анненкова, обласканного советской властью, запрещено было проклинать и обливать грязью на родине как изменника и предателя социализма. Напротив, оформленные им книги – за исключением, разумеется, «Семнадцати портретов» – переиздавались и расходились с большим успехом. Надо думать, невозвращенец и гонорары за это получал. Такое двойственное положение вызывало у пытливых наблюдателей нелестные вопросы: а не агент ли влияния тепло принятый в Париже Анненков? Может быть, он самый что ни на есть, как говорит моя русская жена, засланный казачок, демонстрирующий французской интеллигенции свободу и открытость советской творческой элиты? Он, а заодно и его коллега Илья Эренбург?