Жестяной пожарный

– Мы из Оренбурга, – сказал Жеф, – есть такой городок в русской степи. Оттуда папа Шмуэль уехал со всей семьей в Южную Америку, коров доить, – барон Гирш, богач, купил в Аргентине «молочные земли» специально для русских евреев, спасать их от погромов. Суррогат Палестины, можно сказать: земля, тоже сочащаяся медом и молоком. Но – аргентинским! На одного еврея приходится десять коров: дои – не хочу!.. Вот так, мой друг Манэ.

– И ты доил? – спросил я.

– Не успел, – ответил Кессель. – Я был еще мальчишкой – мы ведь с тобой почти ровесники, – когда отец решил возвращаться в Оренбург. Сказано – сделано: еврей рождается с чемоданом в сердце. Но и в Оренбурге мы надолго не задержались. Что коров пасти, что платки плести – невелика разница.

– Какие платки? – уточнил я.

– Оренбургские, – сказал Жеф. – Знаменитые на всю Россию: такие тоненькие, что их можно через обручальное колечко продернуть. У меня есть, я тебе покажу, если не веришь.

– Верю, Жеф, – сказал я. – Через колечко… Как тебе можно не поверить?

Тут явился Сема с подносом, а на нем – душистая лепешка хачапури, зелень, маринованные баклажаны, еще какие-то диковинные яства, графинчик чачи, бутылка кахетинского.

– Жизнь удалась, – сказал Кессель, наливая чачу в граненые стопки с прямыми стенками. – Знаешь, зачем это? – он тихонько щелкнул ногтем по порожнему, тонкого стекла бокалу для шампанского. – Нет? Скоро узнаешь… Ну, за успех!

Граненые рюмки явились новостью для меня, у нас из таких не пили, я их раньше никогда не встречал; они, наверно, были эксклюзивной принадлежностью русского мира. Мы выпили. Чача оказалась крепкой виноградной водкой, похожей на итальянскую граппу.

– Русские люди, как мы с тобой, на первой не останавливаются, – сказал Жеф, снова наполняя стопки. – Давай по второй! С Богом! Здесь, у грузин, мы все русские, точно как у Вожеля на «Фазаньей ферме». Ты там еще не был? Надо будет туда как-нибудь заехать – местечко любопытное…

Об этой знаменитой «Фазаньей ферме» я уже слышал от Поля Элюара и Арагона.

Выпили по второй, а потом и по третьей. Время остановилось и утратило скучные очертания. Уже и шашлыки шипели на столе, и настенный Тифлис на берегу реки не казался таким уродливым, и расторопный Сема то и дело возникал у стола, как черт из табакерки.

А потом на миг нагрянула тишина – и тут же обрушилась барабанным грохотом и заливистым хохотом дудука. Ни дудачей, ни барабанщиков нельзя было толком разглядеть – четверка музыкантов наяривала вовсю в притемненном рукаве, ведущем в кухню. Зато молодые танцоры на пятачке посреди зала, между столиками, были видны как на ладони. Они бешено перебирали ногами, обутыми в тонкие сапоги, на их поясных ремешках бились, как рыбы, украшенные серебром кинжалы, грудь обтягивающих торс черкесок украшали серебряные с чернью газыри, а на головах незыблемо, словно прибитые гвоздями, сидели высокие лохматые папахи. Боже, что они вытворяли, эти волшебники, под звучание строгой ритмичной музыки: подпрыгивали, виртуозно приземляясь на одно колено, вертелись волчком на месте, искусно размахивали своими кинжалами и с хрустом их скрещивали… Если это и есть русский мир, то я всей душой за него!