Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

В течение девяностых США объяснили себе post factum произошедшее как свою закономерную победу, опираясь именно на концепцию «русской безоговорочной капитуляции». Но ни Ельцин, ни даже Горбачёв, обнимая и лобзая новообретённого «друга», не имели в виду ничего подобного. КПСС была нежизнеспособна – в этом оба были правы. Горбачёв был привлечён осуществить её эвтаназию, а Ельцин – похоронить. Мы деоккупировали Восточную Европу, справедливо считая, что насильно мил не будешь, а раз не будет СССР, то не будет и социалистического лагеря. Фантазёр Горбачёв, в отличие от реалиста Ельцина, считал, что возможен другой, неясно на чём основанный союзный договор. Он ошибался, а Ельцин – нет. Ельцин считал, что даже «славянского единства» Белоруссии, Украины и России не будет, так как это единство погибло на полях сражений ещё Первой мировой войны. А точнее – его никогда не было. Но ни Горбачёв, ни Ельцин не давали ни намёка на сдачу или капитуляцию, которая тем более может быть истолкована в военном смысле. Они же с «другом» дружили. А друзьям не сдаются. То, что США квалифицируют сдачу нами позиций как капитуляцию, говорит только о том, что другом они не были ни секунды. И не собираются.

А если забыть о руководителях и вспомнить о самих русских как народе, то крайне наивно было бы думать, что если русские в чём-то каются, то это значит, что они сдаются. Даже признавая и разбирая свои (свои!) ошибки или тем более то, что только кажется ошибками в определённый исторический момент, русские вовсе не подразумевают, что вследствие этого они передадут власть над собой в чужие руки, тем более капитулируют в военном смысле. Русские не сдаются, и это известно всем, кто с ними воевал. Но вот США не воевали. Ограниченные локальные конфликты в третьих странах такого знания не дают.

«Цветные» революции в отношении постсоветского пространства первой зацепили Польшу. Под этим же соусом прошло «воссоединение» Германии – не интегрированной по существу и сегодня. Грузия, Прибалтика и Украина стали их активным «носителем» (как и Польша, как отчасти и послевоенная Германия) потому только, что всё это страны, у которых нет собственной укоренённой исторической государственности (либо она была фундаментально утрачена или разрушена). «Государство» в них – лишь аппарат внешнего управления.

Между тем Российская Федерация, ослабленная и униженная, но вовсе не собиравшаяся распадаться и самоликвидироваться – в отличие от КПСС, – не только является пятисотлетним государством, постоянно и стратегически оборонявшимся и именно поэтому расширявшимся не в режиме завоевания других народов, а методом полноценного включения их в цивилизационное целое. Россия – ещё и империя, а не национальное государство. Это качество не подлежит преобразованию, империя может быть только уничтожена.

США перепутали в отношении КПСС самоликвидацию с капитуляций (самоликвидация – более глубокий экзистенциальный акт, капитулируют, чтобы выжить, КПСС погибла, но не сдалась), а в отношении самоликвидации – Россию и КПСС. Россия вовсе не собиралась повторять судьбу КПСС и следовать за ней в историческую могилу. Более того, русские коммунисты ничего такого от России и не требовали, в отличие, скажем, от Гитлера, который провозглашал, что если немецкий народ не сможет стать народом-зверем, не приведёт нацизм к победе и гегемонии над другими народами, то он должен погибнуть. Как и все русские люди, русские коммунисты в массе своей возлагали вину на себя, что извне воспринимается как слабость, хотя ею вовсе не является.