А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

– в данном тезисе Д. Н. Герасимова намечен путь преодоления «топоса» эллинства «хроносом» Библии. Вопрос и заключается в типе историзма.

Хомяков, переводя Предание в систему гегелевой истории, попадает в тиски дискурсивного метода. Его определяемое языком гносеологии «богословие» приходит в противоречие с опытом святых отцов. Чтобы не впасть в явный алогизм, он вынужден обращаться к опыту избирательно, без учета его целости, что радикально разводит умозрение и благочестие.

Ограниченность метода релятивирует позицию. Можно предположить, когда это произошло: в диалоге с Пальмером, сомнения которого он не преодолел (они преодолимы духовно-эмпирически), но усвоил логическую «недоказуемость» истины, из единоборства со своей «системой» вышел «хром», что связано со смещением ценности из онтологии в гносеологию, с попыткой заместить онтологию личностной аксиологией и гносисом, тогда как их назначение инструментально. Онтология Откровения базисно личностна, в отношение же задачи обожения в свете сверхличной истины и жизни даже она «орудийна».

Поэтизация действительности необходима, но не в экстатическом направлении. Так оправдывается метафора: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»[896]. У нас же, что ни «глас народа» – то «глас Божий»; откликаемся любому зову: в «неугашении Духа» забываем о различении, о цене, «аксиос» рады возгласить чему угодно. Мечта и «упоение в бою»[897] смещают акценты, толкают к оригенову апокатстасису и триаде Августина, чреватым Filioque. «Так открывался полный простор мессианистическим соблазнам, и возникала опасность забыть, что ценность создается только воплощаемой идеей, и впасть в культ “отвлеченной” самобытности»[898], т. е. в мирской органицизм.

Философ обожение привычно замещает святостью, преодоление греха в его личной сфере освобождением от него, уходом как от «камня претыкания», романтическим возвратом в безгрешность, в возможности чего и усомнился. Так мифологизируются смысл и прием, где акт и процесс неразличимы.

Хомякову присущ обусловленный жаждой «преодоления метафизики» и национальной склонностью к элементарному антиномизму интуитивный, внесистемный путь мысли, усугубляющий вопрос «тайны, чуда, авторитета». Он игнорирует опыт исихийного трезвения и здесь наиболее уязвим.

Определение его как «революционера справа» не лишено смысла. Действительно, общность между ним (правогегельянцем, шеллингианцем) и левогегельянцем Герценом большая, чем это представляется; оба направления – западников и славянофилов – исходят из разных устремлений идеально-гносеологической основы. Оба устремления замешаны на «протесте». В борьбе с идеализмом Хомяков оказался с ним тесно связан.