А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

«Бесспорно, он (Соловьев. – В. С.) был и мистиком, и аскетом – но очень важно заметить, что эти стороны у него существовали раздельно: его мистицизм не был аскетическим, а его аскетизм – мистическим. Исихастская же традиция – неразрывное единство мистики и аскезы»[902].

Мистика Соловьева родит «мутные лики», а в его аскезе доминирует бытовой аспект. Хомяков же при тяге к аскезе чуждался мистики. Его соборность питаема панентеизмом, как всеединство Соловьева – пантеизмом. Оба критически восприняты «неопатристикой» и апологетически – католическим «протестным» консерватизмом[903]. Так Хомяков остается за пределами паламизма, а Соловьев – за гранью каппадокийства, поскольку «воссоздает» цельность смешением противоположностей, тогда как она «посередине и выше» (Гёте). Их морализм и эстетизм чужды трезвению.

Дуальный монизм присущ гносеологии одного и онтологии другого. В одном случае гносеология окрашивает онтологию, в другом онтология определяет, мифологизирует методологию. По мнению Д. Н. Герасимова, такая «бинарность оппозиций сложились <…> вследствие втискивания <…> христианства в рамки ренессансной модели. <…> Условием раскрытия <…> русской мысли является <…> мировоззренческая деструкция <…> бинарных оппозиций, деидеологизация».

Достаточно умозрительную дилемму духа и тела, Творца и твари Хомяков переводит в эмпирику монастыря и мира, идеала и истории.

Для понимания причин отвержения им духовности греха обратим внимание на замену триады «дух – душа – тело» духовно-телесной диадой, отражающей догмат христологии. Философ, рассматривая мир бинарно, обращается к той части в Предании, что опирается на допаламитское состояние мысли, когда вопрос соотнесения триады и диады находился в стадии разрешения.

Действительно, что есть «тело духовное» (образ Боговоплощения), как не душа, а сугубо духовное в твари – присутствие духа в ней (или ее в духе). Грех есть удаление от Бога, но при этом собственно духовное в человеке не повреждается (Бог поругаем не бывает), а умаляется «тело духовное». Это философ имеет в виду, говоря о нравственно-соматической природе греха.

Такая позиция предстает теологуменом. Истоком ее является двойная шкала ценностей. Хомяков к этой проблеме подходит от Абсолюта (отсюда его ригоризм) и из тварной проекции, усугубляющей в Сыне (Эмману-Иле) любящее начало. У Хомякова Бог и включен в единство и пребывает над ним как его исток. Его «релятивность» оживлена диалектическим и диалогическим началом.

Похоже, на рубеже тысячелетий мысль выходит из александрийской синкрезии и эклектики, а вместе с тем из дуализма. Кажется, вековой порыв завершается прорывом, очарование магии в области мысли преодолено, круг разорван. В истории это происходило многократно. И горизонт понимания вновь затягивался. Сейчас прорыв осуществляется не на мифопоэтическом и метафизическом уровне, а в единстве религиозной мысли. Опыт исихии показывает, что личность способна к саморегуляции. Для этого необходимо внимание аксиологическому критерию, аскезе ума, технике трезвения, которая не определяет, но организует опыт молитвы.