А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 2 [litres]

Деоника, в сравнении с лирикой, есть «более глубокая форма духовного самосознания» (А. Ф. Лосев). Она всегда диалектична и претендует на то, чтобы стать всеобщим правилом. Ее задача – преодолеть видимые противоречия жизни, справиться с изменчивым потоком переживаний, доведя их до логического предела, превратить в долг и моральную обязанность. Только долг способен обуздать страсти. Только деонике по силам раскрыть содержание и цель личности и всего мироздания.

Бытует множество определений, с разным эмоциональным знаком выражающих отношение критиков к искомому предмету[704]. Не было пока только имени… Симулякр «дидактическая литература» указывает ныне глухую провинцию в непомерной лирической империи. Противостояние пользы и наслаждения разрешилось гегемонией последнего. Причина грехопадения литературы – примат души над духом. Но простодушие древних не ведало в поэзии ничего, кроме воспевания, а дидактичность мыслилась присущей всей литературе (и не только ей!), хотя дьявольский подлог уже ощущался – его констатирует Платон: искусство уклоняется от выражения истины, познания первооснов и воплощения нравственных образов. И все же еще два века назад Байрон почитал за высший род (!) поэзию высоконравственную (дидактическую), имеющую своим предметом просвещение и улучшение человека.

Действительно, дидактика – органическая часть деоники, они соотносятся как поучение и представление. Наоборот, публицистика (как размышление на заданную тему или полемика) далеко не всегда приводит к однозначному надлежащему. В предельном значении деоника предстает как мудрость, и величайший ее образец – Библия. Русское поэтическое поле пока не рождало урожая добротнее, чем под плугом А. С. Хомякова. «Ценить и благодарить следует глубоко православного поэта <…> за то, что мощным голосом своим нарушил царственный покой самодовлеющего неверия, подорвал надменно величественный и дерзко самозванный престиж его, поколебал хотя отчасти гнетущий плен вавилонский»[705]. Если бы глагол «урожденного поэта, провидца»[706] был услышан (а скорее, востребован!) наравне с пушкинским, он принес бы столько же практической пользы, сколько вреда причинило русской культуре творчество поэтического антипода Хомякова. Но это уже чистая деоника.