А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 2 [litres]

Толстовская же оценка произведений писательницы была невысокой: «<...> увы! нет чувства меры, и не художник» (60, 291). С самим Толстым славянофилы, в отличие от Киреевского, не связывали в это время своих литературных надежд[679]. Вообще вся послепетровская литература, «так мало выражающая сущность русского духа»[680], представлялась им ненародною. «Таланты, разумеется, у нас есть, – писал К. С. Аксаков в “Обозрении современной литературы” (1857), – но “общего хода” литературы, которая есть “собрание чужих форм, разных отголосков, и только”, “не изменяют и таланты”».[681]

Толстой в 1895 году упомянул о своем согласии со славянофилами в оценке периода «литературного хищничества, когда паразиты отбились от народа»[682], но и тогда он отделил этот период от пушкинской и послепушкинской эпох. А свою вступительную речь в Обществе любителей российской словесности, произнесенную 4 февраля 1859 года, Толстой завершил прямым полемическим обращением к славянофилам: «<…> словесность наша вообще не есть, как еще думают многие, перенесенная с чужой почвы детская забава <…> она стоит на своих прочных основах <…> сказала и еще имеет сказать многое и есть серьезное сознание серьезного народа» (5, 272–283).

Тезис о подражательности, став краеугольным камнем в историко-литературных построениях славянофилов, логично приводил к признанию особого значения обличительной литературы, названной Хомяковым явлением «необходимым и отрадным». Обращаясь к Толстому, назвавшему себя «односторонним любителем изящной словесности», Хомяков напомнил о вечной истине: «Художник <…> всегда человек своего времени»[683]. Но для Толстого верность «чистому искусству»[684] не означала ухода от действительности. «Поэтом действительности» для него, как и для Киреевского, был именно Пушкин, характер творчества которого отличала «соответственность с своим временем»[685]. Гармония правды и красоты была самым важным для Толстого. В своей речи он выразил это так: «Литература народа есть полное, всестороннее сознание его, в котором одинаково должны отразиться как народная любовь к добру и правде, так и народное созерцание красоты в известную эпоху развития» (5, 272). Нарушение этой гармонии, предпочтение чего-то одного означало для Толстого разрушение художественности. Именно это и происходило на его глазах, когда «политическая и в особенности изобличительная литература <…> поглотила все внимание публики и лишила художественную литературу всего ее значения» (5, 271).

Хомяков, видевший в обличительной литературе «законное явление словесной жизни народа», говорил также о неизбежном слиянии «в одно гармоническое целое» разнообразных отраслей человеческого слова, но при этом делал акцент на особом значении переживаемой «минуты», когда обличение делается «священным долгом для литератора»[686]. Этого не мог принять Толстой, которому обличительная литература представлялась «политическим грязным потоком» (60, 248). Быть обличителем означало для него быть «возмущенным, желчным, злым», каковым он быть не желал, ибо только «человек любящий» может «сделать добро и ясно видеть вещи» (60, 75)[687]. Повесть «Альберт», вполне «пушкинская» по замыслу и воплощению, была последним произведением, отданным Толстым Некрасову. В 1858 году сотрудничество Толстого в «Современнике» прекратилось, с 1859 года журнал стал называться не только литературным, но и политическим. К этому же времени относится дневниковая запись Толстого: «Политическое исключает художественное, ибо первое, чтобы доказать, должно быть односторонне» (48, 10). И в этом замечании слышится возражение славянофилам. В «Обозрении современной литературы» К. С. Аксаков утверждал, что «есть эпохи в жизни народной, когда при всяком, даже поэтическом, произведении является вопрос: что этим доказывается? <…> Такова наша эпоха».[688]