Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— Извини. Ничего у нас не выйдет. Забудь всё.

Он с безразличием вспомнил, как опасался, что о его гомосексуальных связях станет известно в синдикате. Теперь было всё равно. Он свернёт шею любому, кто посмеет косо смотреть в его сторону. Он выпрямился и холодно смотрел на Драко.

— Забудь, — повторил он, — иначе одними долгами не отделаешься. Я жду выплаты. Срок тебе месяц.

Он развернулся и медленно поднялся по лестнице, чувствуя на своей спине оторопелый взгляд Драко.

Ему было жаль Малфоя. Гарри симпатизировал ему. Может, это и была подлость, но Гарри, стиснув зубы, с усилием прогнал непрошеную вину. От неё не было проку. Он всё делал правильно.

Дамблдор знает его настоящее имя. Больше нет смысла играть роль какого-то Принца. Дамблдор. Единственный, кто должен занимать его мысли, — это Дамблдор. Гарри силой вызывал в памяти его лицо, потому что в мыслях был Северус, но о нём Гарри не мог думать. Одно это имя заставляло упасть в кресло, уткнуться в стол и снова умереть.

Однако жизнь продолжалась, и никому не было дела до смерти. Гарри вставал, ходил, говорил, мерил шагами ковёр, прислушиваясь к шуму за дверью, изобретал себе новые дела и срочных посетителей. Даже предложил Хагриду распить с ним чаю. Говорить с ним было не о чем, но Хагрид сопел, хлюпал чаем и время от времени рассказывал действительно смешные анекдоты. Гарри даже раз или два хмыкнул, чем удивил сам себя: казалось, у него нет сил, чтобы смеяться.

Когда он оставался один в кабинете, его мучила тишина. Он пытался вернуться к обычному, надеясь, что рутинные заботы и налаженный распорядок отвлекут его, как отвлекает стирка и уборка после похорон кого-то близкого. И действительно: порой Гарри ненадолго забывался, но вдруг в одно мгновение воспоминания накрывали его с головой, и он замирал, пытаясь унять саднящую боль в груди. Он отчаянно хотел жить, хотел вернуться к жизни, но ничего нельзя было повернуть назад. Гарри казалось, что теперь он заперт в камере, но хуже всего — он был сам себе тюремщик. Им овладевали приступы невыносимой паники, потому что никак нельзя было выбраться — только он сам мог освободить себя от этой муки. И Гарри снова кидался сесть, потом тут же вскакивал и метался, как зверь в клетке, по своему роскошному кабинету, не зная, что ещё сделать с собой и со своим сердцем. Гарри огляделся. Может быть, в пентхаусе ему всё-таки станет лучше. Все прежние дни он с радостью спешил домой. Кто знает, может, там наконец исчезнет эта неприкаянность, преследующая его со вчерашнего?