Электронная книга - «Соавтор неизвестен (СИ)». Краткое содержание книги:
— О чём не надо в книжке писать? Что по утрам было? — Сергей даже схватил за руку парня, который было хотел идти телефон разыскивать. Посадил его обратно. — Так что утром?
— А что утром бывает у парней? — раздражённо выпалил Давид. — Вот и у него это было!
— И ты?
— А я рядом! Если не успел удрать первым в душ.
— Говори нормально! Русскими словами, а не ребусными!
— Дрочил он об меня! — заорал Давид, казалось, что на весь дом, людям как раз на работу пора подниматься… — Достаточно понятно я выразился? Подминал меня под себя и тёрся о мою задницу и руку мою в свою брал и наяривал! А потом ржал: разработали пальчики? Теперь можно и в школу буквы писать!
— Блядь… всё! Иди, звони своему Семёну! — разозлился Сергей, отобрал кружку и нервно, с шумом, стал убирать посуду в раковину. Решил даже помыть тарелки и сковороду, чтобы успокоиться: ведь вода смывает не только грязь… Но смывалось плохо. Он уже взялся за плиту и чайник от налёта решил отскоблить. Краем уха слушал, как Давид приятелю своему дозванивался, уговаривал его. Смог и сразу же в кухню зашёл:
— Эй! Я спать пойду.
— Иди, — ответил, не поворачиваясь, Сергей. А сам остался стоять под холостой плеск воды и слушать, как Давид прошлёпал в туалет, в ванную, как вякнул телефон, поставленный на зарядку, упала одежда, брякнув молнией по мебели, как скрипнула ласково пружинка диванного матраца. Он лёг спать. А Сергей всё стоял тупо перед раковиной, и вода не помогала. В голове крутились картинки, где Давид семилетней давности, ещё школьник, пусть старшеклассник, но всё равно с нежными щеками и тонкой шеей, остервенело натирает с мылом руку, чтобы отмыть эту похоть, этот запах, этого придурка с себя. Ему кажется, что не оттирается, что все будут знать, что его красные уши, виноватый взгляд и эта чёртова рука просто кричат: «Я резиновая сучка для моего хозяина!» Так, как псих приговаривал. Он бы и рад сбежать, но не получается. Сергей знал, что мальчишка именно в одиннадцатом классе предпринял ещё две попытки побега. Причём одну очень глупую — видимо, она спонтанно возникла в его голове. Может, под воздействием очередного садистского выверта. Парень просто угнал машину этого «Антона», воспользовавшись тем, что он вышел в магазинчик, оставив Давида один на один с умной железякой, с полными баками и с ключом зажигания. Свобода была так близко: он гнал за город, по трассе чёрт знает куда, умея водить только теоретически. Конечно, этот побег был самый кратковременный. Хорошо, хоть машину не разбил ублюдку, только поцарапал правый борт о сук поваленного дерева.
Сергей выключил воду. Открыл форточку и, вытянувшись всем телом к прохладному летнему утру, задымил «Pall Mall» — то, что валялось здесь же на подоконнике. Он понимал, что не уснёт сейчас, потому что образы и эпизоды толкались в его голове, отгоняя сон. Он представлял, как в школе за партой Илья участливо спрашивал: «Как сегодня?» И Давид опускал взгляд в тетрадь, закусывал нижнюю губу, краснел. Это значит, что больше ничего спрашивать не нужно, бесполезно, не расскажет. И это значит, что «сегодня — плохо». Сергей видел эту картинку с сегодняшним Давидом, хотя знал, что тогда парень выглядел по-другому. Гораздо более беззащитным, взъерошенным, но смазливеньким, глазастым. Как окружающие могли видеть в том белобрысом птенце агрессивного подонка с суицидальными наклонностями? Непонятно!
Это сегодняшний Давид не выглядит наивным дитём: взгляд раскосый, жёсткий изгиб губ, атакующий цвет волос и бровей, широкие плечи. И уши не торчком, и нос не мило курносит, а вызывающе, почти геометрически прям. Он другой, этот Давид. С холодным взглядом и заострённым кольцом-когтем на большом пальце, что он всегда надевал, выходя из паба, и тонким складным ножиком, который прятался в дополнительном кармане джинсов на бедре. Он всегда настороже, всегда готов то ли удрать, то ли напрыгнуть на неприятеля. И только сегодня он вдруг сломался, полночи просидел у Сергея в объятиях и, кажется, всхлипывал, и пытался согреться, и хотел довериться.
Сергей прошёл тихонько в уже светлую комнату, встал в дверях. Присмотрелся к фигурке на диване. «Спит или нет?»
— Не сплю, — чёткий голос из-под одеяла. Сергей поднял брови. А голос тихо приказал: — Ложись рядом. И уж дослушай до конца.
Мужчина забрал подушку из большой комнаты, стянул с себя носки, пуловер. Задумался о штанах, не стал снимать. Залез под одеяло к Давиду и решительно обнял его со спины. Змея на руке злобно нацелилась открытой пастью в шею, туда, где основная дорога жизни. Давид прижался, чуть повернул голову, так что рыжие вихры упали на лоб Сергею и было видно его несгибаемо правильный профиль. Открыл глаза и шёпотом заговорил…
«В один год Антон и Давид заканчивали учёбу: один в гимназии, другой в институте. Сын мэра даже поднапрягся и самостоятельно написал диплом по микроэкономике и госы по специальности честно готовил. Давиду тоже пришлось несладко: он хотел потом поступать вместе с Ильёй на фармацевтику, но химия и математика у него были слабоваты. Мальчишки весь жаркий май полуголые в саду у Бархатовых разбирали тесты, решали задачки. На экзамен пришли такими, что казалось, что в Египет развлекаться съездили: бронзовые, белозубые, уверенные. И сдали хорошо. Илюха, конечно, лучше, он вообще самый умный в классе был, учился с удовольствием, высокие оценки получал заслуженно.
Потом был выпускной: торжественное вручение аттестатов. Давид с удивлением увидел, что в актовый зал, принаряженный по случаю государственными символами, зашли Лидуля, Юрий Владимирович и Антон. То, что Лидия Еремеевна будет, он знал, ведь весь город её боготворил как заступницу сирот. Но эти двое! Все только что не кланялись мэру, лебезили, на полусогнутых перед ним бегали, усадили его в центре на первый ряд, как олимпионика в древности. А тут ещё и Бархатов пожаловал! И начальница гороно! И начальник ОВД! Просто весь цвет города слетелся на бенефис мэра, как бы про детей не забыли. Директриса аж зазаикалась, все слова торжественной речи перепутала. Естественно, мэру слово дали, где он так неловко и фальшиво назвал Давида «моим сыном… как бы». Это «как бы» выдавало весь его пафос с головой: как бы рад, как бы горд, как бы надеется, как бы будет помогать, как бы сын. Бархатов-старший сидел с каменным лицом, даже не морщился. В общем, всё прошло как по маслу — с фальшивенькой слезой умиления. После церемонии фотографирование семейств с финальными документами в руках. Давид стоял рядом с сияющим «братцем», который по случаю надел необыкновенно красивый и стильный костюм от Армани. Правдивая цифра запечатлела счастливо улыбающегося модника — высокого, кудрявого, мадам с высокой архитектурной причёской, в платье а-ля Жаклин Кеннеди, со скромным крокодиловым клатчем, неприятного мужчину с героически выпяченным подбородком и водянистыми, слезящимися глазками. Тот, довольный, что в Армани, обнял по-братски насупленного юношу, одетого тоже стильно и дорого, но вот с лицом — беда, никакой уверенности в светлом завтра, никакой гордости за картоночку с неплохими отметками. Губы сжал, пальцы аж побелели, как он в аттестат вцепился, а голубые глаза скосились на руку брата, что лежит на плече.
В ресторан, куда позже отправились все выпускники, родители не пошли, у них был свой фуршетный междусобойчик с икоркой и шампанским. Но Давиду не дали погулять до конца и в этот день. Через два часа ресторанного буйства, когда только танцы настоящие начинались, за ним приехал Антон на своём спорткаре. Прошёл по-хозяйски в душный зал, выцепил Давида прямо с танцпола, потянул на выход.
— Я буду танцевать! — кричал выпускник сквозь залихватский ритм диско. — Не пойду!
— Нехрен жопой вилять! Съел свою порцию — и домой! — отвечал «брат».
— Я хочу танцевать! — упёрся Давид, считая, что уж сегодня-то он имеет право на собственное мнение.
— Хорошо, будешь танцевать! Но дома!
— Не пойду!
Антон схватил тогда парня за талию, подбросил на плечо и поволок вон. Позор!