Электронная книга - «Соавтор неизвестен (СИ)». Краткое содержание книги:
— Съешь хоть что-нибудь, дистрофик. Н-да… не все те, кто нам не нравится — враги. Получается, что ты прожил там девятый, десятый, одиннадцатый класс, три года…
— Три года и три месяца.
— Как ты терпел? Не представляю.
— А должен был руки на себя наложить? Или его убить? И то, и другое у меня было на уме. И то, и другое в результате повернулось против меня. Сначала я решил убить его. Не то чтобы «решил», так само получилось. Я в десятом классе учился, это осенью было. У психа что-то там не клеилось, какие-то проблемы были. Злющий стал, пропадал сначала целыми сутками где-то, к моему счастью; но однажды прихожу домой из школы, он сидит на барном столике в пати-комнате, пьёт. Рядом целая батарея разнокалиберных бутылок выстроилась. Он увидел меня на лестнице, заорал, чтобы я к нему шёл. В общем, ему с горя захотелось, чтобы я его развлёк. «Ты, сучёныш, — говорит он, — гимнастом же был! Ну-ка изобрази тут фигуру позаковыристее!» И показывает на пилон, шест для танцев и пластики. Я сначала подумал, что если зависну повыше как-нибудь неэстетично, покорявее, он и отстанет. Бросил рюкзак в сторону, пиджак снял, растёр руки, подпрыгнул и в три хвата до верха залез, ноги скрестил, сжав шест, и съехал вниз, раскручиваясь и держа тело уголком. Ну ерунда ведь! Так этот припадочный заулюлюкал, захлопал, соскочил со своего насеста и выпалил: «Так! Таланту нужно помогать! Ну-ка раздевайся! Что у тебя там? — дёргает меня за пояс школьных штанов, вытягивает трусы. — Ага! Боксёры! Голубенькие! Тебе идёт! Надо будет тебе что-нибудь подходящее купить, блестящие какие-нибудь шортики в обтягон. Разделся быстро! Чего встал как баран? А я музычку щас поставлю!» Тыкает в музыкальную систему, ищет там что-то. Музыка затарахтела, как всегда какой-то рэп, только типа медленный и типа красивый, с женским вокалом на припев. Он видит, что я не собираюсь раздеваться, начинает беситься, рвать с меня одежду. Мне, между прочим, трижды за три года перезаказывали форменный костюм, всё этот идиот рвал. А на меня такое упрямство нашло! Ни за что не буду гнуться тут в трусах перед этим озабоченным! И дело даже не в том, что мне сам факт стрёмен, всё равно ведь никто не видит. Но танец-то по-любому сексуальный. Хрена ли у него задерётся на меня, и его пьяного ведь не остановить. Вот я и стал сопротивляться, бегал от него, как безумный, кидал всё, что под руку попадалось. Ну и попалась бутылка. Я и кинул! И по башке попал. Тот упал в бессознанку. А я схватил нож, которым тот только что бастурму резал, подскочил к нему и ударил, как мне казалось, в сердце. Но оказалось, что заколоть человека, да ещё и через одежду, тяжело. Рану я, конечно, нанёс, но этим только его в чувства привёл. Короче, ужас, что потом было! Мало мне славы вора, так пошёл слух, что я ненормальный, агрессивный, на добрых людей с ножом кидаюсь. А псих ходил гордо с толстенной повязкой на полтуловища, как будто я ему сердце вытащил и местами с селезёнкой поменял… Я уж не говорю, что за этим ещё и наказание следовало… — Давид тяжело вздохнул.
— А себя ты как порешить хотел?
— Почти сразу после этого. Эта депрессия у психа не проходила, а тут я виноватый, он издевался всласть, но и вспомнил про общевеселящее средство — сначала нюхал (после этого хоть вешайся, с его причудами-то), а потом какие-то таблетки припёр. Так вот однажды ночью я так ссать захотел от холода на этом долбаном коврике. Пополз в тубзик, чтобы придурка не разбудить. А там прямо россыпь двуцветных таблеток в раковине. Я даже как ссать позабыл. Вдруг мне себя так жалко стало, что торкнуло: надо сдохнуть! Никому я не нужен! Никто не защищает! Пусть хоть дело уголовное заведут по факту самоубийства несовершеннолетнего! Тем более что день-то был особенный: утро моего дня рождения. В общем, я недолго сомневался и совсем с собой не боролся. Набрал горсть, засунул в рот и запил водопроводной водой. Сел на унитаз и стал ждать смерти. Я почему-то думал, что удушение будет, прекращу дышать, как в фильмах показывают. Нифига! Наверное, через минут двадцать такого сидения вдруг вдарило в голову, виски заломило, глаза из орбит стали вылезать — видимо, температура поднялась страшная, и судороги начались, сначала кончиков рук и ног, а потом по всему телу: и ягодицы, и живот и даже щёки. И челюсти свело. В кишках ураган начался, боль адская, меня тут же пронесло, так как там же тоже спазмы. И я завыл, захрипел, ерундовину какую-то стеклянную уронил, тут же порезался. Ох, мне страшно стало! Слышу, кричит кто-то рядом: «Живо диазепам, у меня в комнате! В верхнем шкафу, коробка с голубой полосой! Я сам вколю! Скорую! Что уставились? Шевелитесь!.. Нет, заводите мотор, сами увезём, быстрее будет! Ма, не ори!» Это был Анд…он. Как-то он мне зубы разжал, ложкой. Взгляд его помню: холодный, трезвый, спокойный. Дальше я слабо помню, только то, как было мне плохо. Одно радует: облевал я тогда психа с головы до ног! Измазал всем своим содержимым и кровью его холёную машинку. И что? После моего выздоровления к тому, что я агрессивен, добавили пометку в характеристике: суицидальные наклонности. И никто не разбирался, с чего вдруг эти наклонности у меня образовались! А ему я нисколько не благодарен за «спасение», потому что это именно он меня довёл до этого…
— Хм… Такие отравления обычно бесследно не проходят для организма.
— Я тогда провалялся в больнице очень долго. Доктор сказал, что печень придётся поддерживать всю жизнь. Вон пилюли пью, какие он мне посоветовал тогда, и спиртное почти не потребляю, нельзя. Ну и на учёт психиатрический поставили. Диагнозом, слава Богу, не заклеймили, но в глазах общественности я стал очевидным психом. Шарахались все…
— Кроме Ильи?
— Да. Он не предал. Он всё понимал, хотя я и не рассказывал ему почти ничего. В больнице тогда я отдохнул от Голиковых, а Илья каждый день приходил, помогал с уроками, приволок свой ноут. Вообще после этого случая стало легче: придурок как будто забыл меня на время, да и сам вроде перестал нюхать. Мне даже разрешали у Бархатовых несколько раз гостить: вот была красота! Правда, Макс всё портил. Приходил в комнату, язвил, подкалывал, смотрел на меня выжидающе, мешал нам болтать и мечтать. У них такой дом был… какой-то несовременный, что ли. Изба здоровая, никаких пластиковых окон или стальных вещиц, хай-тековских ламп — никакого новомодного дизайна, всё пахнет деревом, добротностью, стабильностью. По-мужицки всё, без рюшей, салфеток и половичков. В гостиной на стене ружья всякие висят и головы лося и кабана. У них поваром служил немой мужик, страшный — ужас, и пёк такие малюсенькие пирожки с ливером. Тогда я и отца их впервые увидел. Он вроде и не страшный на лицо, вполне себе симпатичный дядька, но всё равно страшный. Что-то железное, беспощадное было в нём. Он зашёл к Илюхе в комнату, посмотрел на меня пристально и сказал одно лишь слово: «Этот?» Мы только глазами захлопали, а он развернулся и ушёл.
— Он с тобой не разговаривал и ничего не требовал?
— Нет. Ни разу. Макс тоже больше ни разу об этом не говорил, только подмигивал и какие-то разговоры дебильные начинал. А после десятого летом меня Антон с собой взял в Израиль, в Эйлат. К Красному морю. Красиво, — Давид вдруг замолчал, погрузился куда-то в пучину воспоминаний, нырнул до дна, видимо. Отпил уже подостывший чай и продолжил: — Всё бы ничего, он меня даже плавать учил… Только эта его страсть к вечеринкам, все заведения облазил, в Тель-Авив не лень было гнать, чтобы какой-то особый клуб посетить. Меня везде за собой таскал. Я сидел вечно в этих клубах, как баран, а он выкаблучивал. Меня в Тель-Авиве какой-то мужик чуть не увёл, говорил так вкрадчиво, абсолютно по-русски, шаг за шагом к выходу ближе, ближе меня подталкивает. Короче, псих его чуть не убил, он уже вкрученный был, его еле оттащили. Потом он меня чуть не убил. Вопил в номере: «Ты шлюха малолетняя! Если хочешь ебнуться, то хотя бы меня попроси!» А в город приехали, так он всем своим друзьям-отморозкам заявлял, что я с арабами там трахался. Идиот! После этого он опять стал себя вести как озабоченный. Хуже всего, когда он спать мне велел в его кровати. Никакого сна тогда. Каждое его шевеление воспринимаешь как начавшийся штурм. Но самое важное проснуться раньше его… Ладно, об этом не нужно в книжке писать… Позвоню я, наверное, Семёну. Спит, наверное, ещё…