Соавтор неизвестен (СИ)

— Я дурак, надо было послать тебя с самого начала… Или бежать, но…

— Но?

— Меня задел этот твой долбаный сценарий про детдомовца, разрушающего судьбы ни в чём не повинных людей. Таких милых, таких гуманных, почти святых. Да и просто…

— Тебе нужно было кому-нибудь рассказать, чтобы стало легче, а тут я…

— Серёж, — Давид вдруг стал выбираться из горячего кольца рук, а мужчина заметил, что тот впервые его по имени назвал, да ещё так… как никто. — Серёжа, ты ведь напишешь эту книгу? Ты ведь её издашь? И напишешь там, что в основе лежит реальная история. Пусть все прочитают.

— Ко мне из прокуратуры припрутся, если я про реальную историю вставлю, — улыбнулся Сергей.

— А ты скажешь, что свои источники не сдаёшь!

— Соавтор неизвестен. Но ведь всё равно имена героев ненастоящие, город выдуманный, вряд ли кто узнает в истории реальный случай и реальных людей.

— Узнают. Тем более что мне важно, чтобы узнал только один человек, а его имя как раз реальное. Ты напишешь, а я потом отправлю ему книгу.

— Этот «один человек» — Илья?

— Да. Как ты понял?

— Нетрудно догадаться. Ему ты сам дал имя, да и он у тебя друг. Подлинный Илья, видимо, не знает всей истории.

— Не знает. И, наверное, ненавидит меня.

— Ты мне расскажешь всё, как было? И раскроешь все имена?

— А зачем тебе имена? Пусть будут те, которые ты придумал, тем более что некоторые из них созвучны с настоящими.

— Хорошо. Пойдём пить чай.

Давид сидел на табуретке, завернувшись в плед, он никак не мог согреться. Сергей, наоборот, был разгорячён и суетился на кухне босиком. Ему вдруг захотелось не только чай пить, но и плотно поесть, поэтому он достал сковороду и стал жарить глазунью сразу из пяти яиц.

— Скажи, а то, что предложил Макс Давиду в твоём изложении, так и с тобой было?

— Да. Я был ужасно разочарован в нём. Я думал, что он мне поможет, пожалеет, что он человек. А ему были нужны документы.

— Но ты стал их искать в доме у своих хозяев? Чёрт, буду их называть Голиковыми.

— Не сразу. Я про этот разговор с Максом вообще долго ещё не вспоминал. Я был на него зол, да и не видел его несколько месяцев. Кроме того, псих поутих на время. Думаю, что отец его испугался пятен на моей шее, когда нужно было доктора вызывать. Испугался огласки, ну и пригрозил сыну. После болезни я месяца два жил неплохо: спал у себя в комнате, носил нормальную одежду, никто меня не бил и не подвешивал. Псих только щипал при встрече, мерзко ухмылялся, обзывал, разумеется, всяко… Один раз в угол меня поставил, прикинь! За двойку в дневнике. Радел типа о моей учёбе. Придурок! Потом приступ садизма постепенно опять им овладел. Сначала на восьмое марта он повёл меня как «свою девочку» на вечеринку в клуб «Обойма». Сказал, что не желает бабам устраивать халявный праздник, что типа «у него есть своя баба, пусть отъебутся». Позор. Напялил на меня платье, вот такой длины, — Давид откинул плед и показал ребром ладони середину бедра, — вот с такущим вырезом — так, что у меня даже соски было видно! Намазал меня всякой хуйнёй. И всё через пинки, попробуй не пойди. Почти весь вечер сидел на диванчике, меня обжимал, коктейли мне заказывал, ржал над моими жалкими попытками протестовать. И дружки его такие же — пресмыкающиеся, весело им, видите ли! Ужрался он там до чёртиков, я его чуть ли не на себе пёр. И после этого его опять повело в мою сторону. Новый марш-бросок по магазинам за всякой скотской одеждой, наручники опять вытащил, есть заставлял без ложек-вилок. Узнал, что я курить начал — заклеил мне рот лейкопластырем и так в школу отправлял. А там все кивали, поддакивали! «Ах, так и надо отучать молодёжь от дурных привычек!» Но я всё равно не думал о словах Макса. Вспомнил только летом. Мне удалось сбежать в июле, так как Антон улетел отдыхать куда-то на море, по-моему, в Доминикану. Меня сначала нормально охраняли, а потом расслабились, видя, что я пай-мальчик: книжки читаю, по кухне помогаю, с собаками во дворе дружу. Даже разрешили тогда гостя принять: Илюха приходил. Ну вот… Я собак прикормил, они меня и пропустили ночью. Я удрал недалеко. Там в километрах двадцати деревенька есть — Будёновка называется. Вот туда на рейсовом автобике добрался, сначала хотел к какой-нибудь бабусе наняться на огороде помогать за жрачку, но потом увидел дома брошенные. В один и заселился. Познакомился с дедком одним, он научил печь разжигать, картошки давал, молока за то, что я пас его козу, а корову с утра к общему стаду отгонял. Вот коза была! Упрямая, злющая! Мы с дедком по вечерам курили вместе на завалинке, он мне всякие страсти про лагеря рассказывал, про колхоз старый, про каких-то агрономов-негодяев. А меня не спрашивал ни о чём. Я уже мечтал перезимовать в этой Будёновке. Долго я там прожил! Почти оттаял. Но меня нашли. Хрен знает как. В этот раз без Макса. Лично псих за мной приехал, лично бегал за мной по полю среди картофеля и сам прыгал в реку, куда я сиганул от безысходности. Чуть не утопил меня, урод! Короче, после тех побоев, когда я голый, исполосованный его сатанинским ремнём, лежал на собачьей подстилке, я и вспомнил слова Макса. Стал соображать, что без его помощи не сбежать. И, конечно, я понимал, что бумаги эти в кабинете у Юрия этого, Владимировича. И, скорее всего, это та самая папочка в сейфе, что я видел. Кстати, сейф я обнаружил случайно, никакой кнопки на столе не увидел. Я башкой ударился о край стола, и оттуда выехала маленькая панель, там и была кнопка. Более того, там и был блокнотик с цифрами и буквами. Я решил, что достану эту папку и передам Максу. Правда, как это сделать? Я не знал. И я стал присматриваться, прислушиваться. Узнавать о взаимоотношениях Голикова и Бархатова. Хм… Да и Макс, как только узнал, что меня нашли, прирулил к Тоше, типа в гости, зашёл ко мне, потрепал по щеке, подмигнул. Мы оба понимали, что он пришёл напомнить, намекнуть, что договор в силе.