И Аз воздам

Голос автора фагоскота стал гаснуть, больной, покачиваясь, добрёл до кровати, упал на неё ничком, глухо проговорил в подушку. — Будет, будет, не остановите… не успеете…

Рука его сгребла тетрадь, запрятала куда-то в матрас. Савватий затих, сознание его унеслось в солнечную страну победившего пролетариата. Повсюду реяли кумачовые знамёна, вздымались транспаранты, шли стройные колонны радостных трудящихся. Высоко в синем небе кружили армады аэропланов, сыпали листовками с изображением его, Саввы. С высокой трибуны сам товарищ Бухарин лично приветствовал всемирного героя Савватия Трофимовича Прохорова и прикреплял к его френчу огромный орден на красной розетке. Безмерное счастье охватило Савву всего целиком…

— Да он, кажется, плачет! — Зина удивлённо оглядела спящего. — Вон, смотрите, плечи вздрагивают. И слёзы на подушку текут.

Доктор приподнялся, заглянул в лицо больному.

— Действительно, плачет, — сказал он задумчиво. — Плачет, сволочь.

— Николай Алексеич, миленький, да неужто ж такое возможно? –спросила медсестра. — Он взаправду может склепать этот свой ужас?

— Зина, дорогуша моя, да ведь совершенно неважно, возможен ли такой прибор, и сможет ли наш пациент построить его. Как вы не понимаете? — доктор даже голос возвысил, что за ним наблюдалось крайне редко.

— Как неважно? А что же важно? Он же, дай ему волю, столько людей загубит — страсть!

— Вот! Это и есть самое главное: он готов уничтожить целые народы во имя какой-то идеи. Не задумается ни на секунду. И сделает. Не прибором, так чем-нибудь другим, но — сделает.

— А давайте тетрадь у него заберём, пока он дрыхнет, да и в печку.

— Он другую напишет, у него память феноменальная.

— А что же делать, Николай Алексеевич, миленький? Нельзя же дать ему душегубствовать.

— Как ты только что сказала-то? — доктор внимательно смотрел на сестру. — Если дать ему волю, страсть, сколько людей загубит?

— Загубит ирод!

— Вот и остаётся нам, Зина, только одно…

Доктор подержал паузу. медсестра ждала, затаив дыхание.

— Не дать ему эту волю, — закончил Николай Алексеевич, повторил ещё для уяснения то ли сестре, то ли себе. — Не дать людоеду волю.

ДА КАКИЕ УЖ ТУТ ШУТКИ?

— Тебе дай волю, ты гляжу — всех до одного в Москве перебьёшь. Или наймёшь кого. Сразу двух кобыл-то чикать — без помощника не обойтись, — приземистый крепкий мужик лет 40 в меховом жилете, надетом на красную рубаху, говорил вроде бы в шутку, но улыбки не было на лице его.

Разговор происходил на Сухаревом рынке, в одной из многочисленных палаток. В маленькой комнатушке позади торгового помещения они были одни: Глафира и Вася-Мясо, один из королей Сухаревки, которого боялись даже собаки. Правый глаз у него глядел немигающе, левый же оставался всегда прищуренным, отчего казалось, что Вася всё время в кого-то прицеливается.

— Будет тебе изгаляться-то, — Глафира распустила шерстяной платок, расстегнула полушубок, налитое тело её в жарко натопленной комнате просилось наружу. — Я с тобой серьёзно разговариваю, а ты шутки шутишь не ко времени.