Магнолии были свежи (СИ)

— Мадаленна, — она слышала в его голосе усталость, но самое страшное было то, что ее это не трогало. — Так было надо, пойми меня. Пожалуйста.

— А сейчас так надо мне. — спокойно возразила она. — Я счастлива, мне хорошо, и я полагала, что мое поведение было достаточно красноречивым, чтобы ты не волновался за мою репутацию и честь семьи.

— Мадаленна, я не то имел в виду!

— Папа, — было еще только утро, но Мадаленна уже и сама почувствовала страшную усталость, будто всю ночь не спала. — Мне надо идти, позвони, пожалуйста, позже.

— Еще одно, — умоляющим тоном произнес Эдвард; она снова взяла трубку, отец молчал. — Ты хоть счастлива с этим человеком? — неожиданно спросил он.

Мадаленна замерла. Что она могла сказать, кроме правды?

— Да.

— Хорошо. — голос его был невозмутимым, и она поняла, что он сдерживал в себе все эмоции. — Если ты снова поедешь в другой город, позвонишь мне?

— Конечно. — Мадаленна уже хотела положить трубку, как вспомнила свой вопрос и подпрыгнула на месте. — Папа! Папа, подожди!

— Что такое?

— Папа, а ты случайно не звонил мистеру Смитону? — трубка молчала. — Как он, что с ним? Он сказал, что собирался прислать мне чемодан по почте, но я так ничего и не получила, а звонить он запретил. Так ты не знаешь, что с ним?

— Чемодан? — внезапно севшим голосом спросил отец. — Коричневый?

— Да.

— С золотой пряжкой?

— Да, да!

— Господи, — прошептал Эдвард, и Мадаленна услышала, как громко у нее бьется сердце.

— Что? Папа, что случилось?

— Ничего, — помолчав, пробормотал отец. — Просто у меня кофе ушло, ты ведь знаешь, я никогда не умел варить его так, как твоя мама… С твоим садовником все хорошо, — она слышала его голос нечетко, будто он отвернулся от телефона. — Я с ним недавно говорил, он просто очень занят новым собранием в свое клубе, вот и не отвечал. Ладно, дорогая, мне пора, иначе я эту плиту вовек не отмою. Целую тебя!

— И я. — ответила Мадаленна громким гудкам.

Она улыбнулась метрдотелю, отдала телефон и пошла к веранде. И Эйдин, и отец — все они говорили, что с мистером Смитоном все хорошо, однако Мадаленна знала — ложь, ложь, ничего, кроме лжи. Она всегда чувствовала Филипа Смитона, понимала, когда ему становилось нехорошо, иногда прибегала ровно вовремя, когда сердце старого садовника сбивалось с привычного ритма. Неприятный голосок начинал зудеть у нее над ухом, вереща, как комар: «Опасность, опасность!», и тревога сворачивалась неприятным клубком в желудке. Мадаленна села за стол, обдуваемым ветром, но на еду смотреть не могла. Ей надо было знать, что с мистером Смитоном все хорошо. Она подозвала официанта и попросила его набрать номер с бумажки — этот номер ей написал садовник, когда они впервые познакомились, и с тех пор бумажка всегда была рядом с ней, как вроде талисмана. Она смотрела на покачивающиеся цветы магнолии, даже сорвала один апельсин, так и просившийся в руки с ветки, но вся она была напряжена, как согнутая железка — с мистером Смитоном все должно было быть хорошо. Он единственный, кто не мог ее оставить.

— Mi dispiace, signora Guthrie, ma quella linea è occupata. («Прошу прощения, миссис Гатри, однако та линия занята.»)

— Non c’è problema, grazie. («Ничего страшного, спасибо.»)

— Signora Guthrie vuole qualcosa per colazione? («Сеньора Гатри желает что-нибудь на завтрак?»)

— Portate tutto ciò che potete. («Несите все, что можно.») — послышался знакомый голос, и Мадаленна силой заставила себя не покраснеть. — Доброе утро, миссис Гатри.

Все тот же еловый одеколон окутал ее со спины, и она почувствовала легкое прикосновение губ к своему запястью. Миссис Гатри не существовало, все это — была забавная игра, которую следовало прекратить как можно скорее. Но чем чаще она повторяла себе эти слова, тем сильнее хотелось остаться в Сиене еще дольше, только чтобы всегда быть миссис Гатри и жить с любимым человеком.

— Доброе утро, мистер Гатри.

Гилберт улыбнулся ей, и Мадаленна вспомнила их первую встречу. Тогда их знакомство тоже началось с его улыбки, но Мадаленна не собиралась удивляться, как он смогла не разглядеть такого хорошего человека. Она разглядела его еще тогда, но Эйдин Гилберт был воплощением всего того, что ей было недоступно, и к чему она стремилась, тайно завидуя той свободе мысли, движения, улыбки — он всегда был удивительно свободен, когда она себя заковала в ледяной мешок из угрюмости и мрачности, ведь так было легче жить. А Гилберт растапливал эту изморозь; каждое слово, каждая улыбка, легкая ирония — все медленно грело огромную глыбу льда, и та в конце концов принялась таять. Он мог бросить эту затею еще давно, но сейчас сидел около нее, и она не могла сдержать ответной улыбки.

— Как ваше утро? — он придвинул ей чашку и налил чая.

— Прекрасно. Особенно после разговора с отцом.

Легкая шпилька вылетела и достигла своей цели. Эйдин отставил чайник и виновато посмотрел на Мадаленну. Но она все так же улыбалась, щурясь от утреннего солнца. Желание забарабанить в дверь исчезло само собой.

— Это было очень некрасиво с моей стороны?

— Скорее, немного нахально, но разговор принес хорошие плоды.

— Вы во мне разочарованы? — подперев щеку рукой спросил он.

Внезапное чувство смущения настигло ее, и Мадаленна отвернулась от синих глаз. С балкона открывался вид на черепичные крыши, высокую башню, а за всем этим стояли черные горы. Она здесь не была десять лет, и все равно каждый раз, смотря на этот пейзаж, Мадаленна чувствовала что-то неясно знакомое, как давно забытая колыбельная, вдруг вспоминалась, стоило услышать знакомый напев.