Магнолии были свежи (СИ)

Она быстро сняла одежду и критически посмотрела на складки. Разумеется, никакого сменного платья с собой Мадаленна не брала, и приходилось как-то искать выход, чтобы пиджак и брюки не были такими мятыми. Вспомнив старинный мамин способ, Мадаленна открыла горячую воду в ванной, повесила пиджак и брюки на вешалку и закрыла дверь, а сама снова села перед зеркалом. Ей надо было уяснить, что она снова стала Мадаленной Стоунбрук. Забавная игра была очень интересной, но всякому веселью приходит конец, особенно когда хочешь нацепить чужую жизнь на свою собственную. Подобное никогда ничего хорошего не приносило — только страдания, бол и разочарование, потому что всякому притворству приходил конец, а потом наступал момент, когда в отражении был чужой человек, и его глаза смотрели из зеркального мира пусто и холодно. Она была студенткой, любящего своего профессора — история, вечная и при неправильном истолковании — пошлая. И, как бы ее не уверял Эйдин, в пророчества Мадаленна все еще верила, а потому, тихо вздохнув, она напомнила себе, что в любви женщинам Медичи никогда не везло. И пример ее матери был показателен. Она еще раз посмотрела на себя, серьезно погрозила своему отражению пальцем и вытащила одежду из ванной. Разумеется, с профессиональной глажкой этот процесс сравнить было нельзя, но отвратительные складки на спине и коленях исчезли, и выглядела Мадаленна вполне прилично.

Из коридора доносились чьи-то голоса; была суббота, и ожидалось очень много туристов, но ей это даже нравилось. Она ни разу не путешествовала сама, и в том, чтобы идти одной по ковровой дорожке, отдавать чаевые и смотреться в высокое зеркало было что-то очень будничное и вместе с этим притягательное. Мадаленна машинально провела рукой по волосам, приглаживая непослушные завитки у ушей и остановилась у двери мистера Гилберта. Она не знала, стоило ли стучать и как-то сообщать о своем присутствии, и уже несколько минут топталась у двери, то приближаясь к ней, то отходя на несколько шагов. Вчерашний поцелуй был очень целомудренным и легким, Мадаленна почувствовала только тонкий аромат оливы и касание ветра, но забыть тепло и нежности, окутывающие ее, располагавшие к себе, она не могла. Мадаленна могла повторять себе сколько угодно раз, что это некрасиво, неэтично и нехорошо — мечтать об объятиях женатого человека, но разве это что-то могло поменять. Но на подобное чувство имела право только туманная миссис Гатри, мисс Стоунбрук же приходилось довольствоваться строгим выговором и обвинением в эгоизме и недопустимом поведении. Выговор был принят и одобрен, и Мадаленна Стоунбрук была уже готова спуститься вниз к завтраку, как услышала знакомый голос и остановилась. Голос прерывался, мистер Гилберт, наверное, ходил из стороны в сторону с телефоном в руках, но стены были достаточно тонкие, чтобы она могла расслышать все слова. Подслушивать в коридоре незнакомой гостиницы, притворяясь чужой женой и делая вид, что она поправляет пуговицы на пиджаке — ее падение и так было низко, так почему нельзя было хоть на секунду упасть еще ниже. Мадаленна остановилась у приоткрытой двери и принялась неспеша разматывать пояс.

— Линда, я не понимаю логику твоих обвинений. — его голос звучал очень глухо, и Мадаленна едва не прильнула ухом к дверной скважине. — Значит, ты считаешь, что я должен был остаться в Милане только потому, что ты едешь на Ривьеру, и тебе не с кем оставить Джейн? Великолепная логика, дорогая. Я предлагал, нет, — он громко хлопнул ладонью по столу, и она едва не отшатнулась. — Я настаивал, чтобы девочка поехала со мной, но ты решила, что ей нужно быть в Лондоне, разве не так?

Джейн Гилберт Мадаленна хорошо помнила — красивая девушка часто появлялась на обложках журналов, с глянцевитых страниц которых она улыбалась загадочной улыбкой светской львицы. Мадаленна часто разглядывала эти фотографии и искренне не понимала, как две сверстницы получались на фотографиях такими разными — она хоть и не любила фотографов и фотогеничной себя не считала, фотографироваться любила, но не умела. В ней не было той раскованности, бьющей в глаза и располагающей к себе каждого, кто видел снимки, а Джейн приковывала к себе внимание своим сиянием и глазами. Глаза у нее были отца. Мадаленна не так хорошо знала Джейн Гилберт. Они едва пересеклись на котильоне в декабре, а предшествующее этому знакомство в октябре и вообще симпатии не прибавило, но она этому была рада. Чувство вины ее не так мучило, когда Мадаленна думала, что рушит счастье целой семьи.

— Нет, Линда, я не собираюсь срываться из Тосканы прямиком в Лондон. Потому что не хочу. Да, это мой ответ. И не надо вмешивать сюда мисс Стоунбрук.

Мадаленна отшатнулась от двери и прижала руки к щекам; те покраснели так, будто дверь внезапно распахнулась и ударила собой со всей силой. Разумеется, Линда должна была о ней знать. Разумеется, она ей не нравилась. Однако Мадаленна, как бы не старалась, удивиться не могла. Она тоже не питала особой симпатии к Линде и не мучилась чувством вины перед этой женщиной. Последнее чувство стыда исчезло тогда, когда она увидела ее в кабинете мистера Гилберта с Джонни, и уважение ушло тогда же. Но все-таки Линда говорила о ней, думала о ней. Мадаленне стало интересно, что могло подумать Линда Гилберт, когда смотрела на мистера и миссис Стоунбрук, изредка появлявшихся в свете. Что представляла собой Мадаленна Стоунбрук, если некоторым приходилось смотреть на нее с другой стороны зеркала? Наверняка она раздражала некоторых, может быть, о ней говорили, и мало кто хотел бы с ней дружить. Она их не осуждала, с лондонской Мадаленной было не так уж и просто.