Магнолии были свежи (СИ)

— È la vita, mia cara, non c’è bisogno di soffrire così tanto per questo. Un giorno ci incontreremo tutti. («Это жизнь, моя дорогая, не стоит так сильно страдать из-за этого. Мы все когда-нибудь встретимся друг с другом.») — философски заметила она, и ее дочь возмущенно фыркнула.

— Mamma, posso andare al mio matrimonio senza questi pensieri oscuri? Madalenna, questa è mia madre, Adeline. («Мама, можно хоть на моей свадьбе без этих мрачных мыслей? Мадаленна, это моя мама — Аделина.»)

— Non è oscurità, è vita. («Это не мрачность, это жизнь.»)

Но молодая невеста только небрежно повела плечами и снова подсела к Мадаленне с таким заговорщическим видом, будто хотела выпытать секрет. Мадаленна было подумала, что можно было спрашивать у нее, которая даже еще университет не закончила, но потом вспомнила, что ее считают настоящей женой и неожиданно весело рассмеялась. Роль миссис Гатри начинала ей нравиться все больше.

— Madalenna, eri preoccupata quando ti sei sposata? («Мадаленна, вы волновались, когда выходили замуж?») — спросила Апполония, и Мадаленна склонила голову набок.

Волновалась бы она, если выходила замуж за того, кого любила? Да, да и тысячу раз да. Она не волновалась бы только в том случае, если бы выходила замуж за Джона — скучного, обыкновенного, привычного. Она волновалась бы, ее сердце билось бы так, что заглушало все скрипки и флейты. Но была бы она от этого менее счастливой? Нет, нет и тысячу раз нет.

— Sono preoccupata, è normale. Ma non l’ho reso meno felice. («Волновалась, это нормально. Но менее счастливой от этого я не стала.»)

— E perché? Perché eri preoccupato? («А почему? Почему волновались?»)

Помолчав, Мадаленна ответила правду. Здесь ее никто не мог осудить, здесь она была рядом со своими родными и близкими, стены этого дома помнили Марию и Луку, которые были счастливы, несмотря на все, что происходило с ними.

— Pensavo di non avere il diritto di prendere la felicità di un’altra. («Мне казалось, что я не имею права на то счастье, которое я отобрала у другой.»)

— Era sposato? («Он был женат?») — спросила Аделина, и она кивнула. — Ma l’ha scelta lui, vero? Quindi la colpa è solo per metà e poi chi incolperà l’amore? Succede spesso. («Но он же выбрал вас, так? Значит, ваша вина только наполовину, да и потом, кто будет винить во всем любовь? Такое часто случается.»)

— Ma ora, («Но сейчас, «) — продолжала Апполония. — È assolutamente felice adesso? Ora non si pentisce di essere sua moglie? («Сейчас вы абсолютно счастливы? Сейчас вы не жалеете, что стали его женой?»)

— Dev’essere terribile, ma no. («Это, наверное, ужасно, но нет.») — улыбнулась Мадаленна.

— Com’è vivere una vita di famiglia? («А как это — жить семейной жизнью?») — волновалась Апполония; лицо ее раскраснелось, но румянец только добавлял обаяния.

— Oh, basta con Appolonio! («О, хватит, Апполония!») — махнула рукой Аделина. — È per questo che serve il matrimonio. («Брак для того и нужен, чтобы все постигать самой.»)

В дверь внезапно постучали, и, пискнув, Апполония бросилась к комоду. По традиции жених не мог видеть невесту до бракосочетания, и хоть Мадаленне эта традицияи и казалась достаточно старомодной, некоторое обаяние в ней все же было. Поправив платье, Аделина подошла к двери и крикнула:

— Dario, non è ancora il momento! («Дарио, еще не время!»)

— Ma io non sono Dario. («Но я не Дарио.») — раздался веселый голос снаружи, и Мадаленна улыбнулась. — Sono il signor Guthrie, sto cercando mia moglie. («Я — мистер Гатри, и ищу свою жену.»)

— Oh, signor Guthrie, entri. («О, мистер Гатри, входите.») — Аделина распахнула дверь, и Апполония вышла из своего укрытия. — Per caso ha visto lo sposo da nessuna parte? È tutta la mattina che cerca di vedere Appolonia. Così alto, dai capelli, con un abito blu scuro. («Вы случайно нигде не видели жениха? А то он все утро пытается увидеть Апполонию. Такой высокий, черноволосый, в темно-синем костюме.»)

— No, lo sposo non l’ha visto. L’unica cosa che ha visto è suo marito. («Нет, жениха не видел. Видел только вашего мужа, он вешает гирлянды.»)

Видимо, Эйдин тоже помогал вешать гирлянды, потому что он раскраснелся, в волосах у него запутались блестящие конфетти, а галстук сбился в сторону. Она была его женой для всех этих людей, а кто мог поправить галстук, как не жена? Она расправила складки на бледно-зеленой ткани, и только заметив улыбку Гилберта, заметила, что почти у жилетки, на шелк был прикреплен закрытый зонтик. Оказывается, это было приятно, когда носили выбранные ей подарки. Она молча сняла пиджак и отвела лацкан в сторону — на внутреннем кармане был прикреплен его подарок — серебряный башмак. Эйдин ничего не ответил, только шире улыбнулся.

— Comunque, volevo chiederti, qual è il nostro ruolo come coppia felice? («Кстати, я хотел спросить, а в чем заключается наша роль как счастливой пары?») — отвлек он Аделину от расплавления оборок на платье дочери. — Cosa c’è da fare laggiù? («Что нам нужно делать?»)

— Oh, è molto semplice! Dovrete mettervi così davanti allo sposo e alla sposa. («О, все очень просто! Вам надо будет встать вот так перед женихом и невестой.») — она вывела их вперед и сцепила их руки. — Tu, Aideen, starai davanti allo sposo e tu, Madalenna, davanti alla sposa. E quando uscirà il prete, passerà in avanti i coniugi, come se fosse un buon viaggio. («Вы, Эйдин, будете стоять перед женихом, а вы, Мадаленна, перед невестой. И когда выйдет священник, то вы пропустите супругов вперед, как бы проложив счастливый путь.»)

— Вот оно как, — задумчиво произнес Гилберт. — Come tutti gli altri… È interessante. («Как все… Интересно.»)