Жанна – Божья Дева [litres]

Тома Курсельскому на процессе Реабилитации просто отшибло память. Другие выступили ярче. Те же люди, которые в 1431 г. исправно ходили на заседания, голосовали за осуждение и голосовали за казнь, в 1456 г. стали расписывать на все лады, как им было ужасно её жаль, как они всем возмущались и как оплакивали её смерть. Изображая самих себя бедными, запуганными, терроризированными людьми, они всё валили на англичан и на покойников – на Кошона, на Эстиве и на Луазелера. Спору нет, что Кошон несёт самую страшную ответственность, и кое-какой «нажим», конечно, был. Но один из немногих независимых людей, от этого нажима действительно пострадавший (хотя и не Бог весть как), Никола Упвиль, на процессе Реабилитации показал прямо: «Что касается страха, под влиянием которого будто бы действовали судьи, я в это не верю; процесс они вели по собственной воле, в особенности епископ Бовезский, который, вернувшись из поездки за Девушкой, радостно об этом говорил с королём и с Уорвиком. По моему мнению, судьи и асессоры в огромном большинстве по доброй воле приняли участие в процессе». В этом же смысле высказались и другие руанские клирики, не скомпрометированные лично в трагедии 1431 г.: «Не верю в угрозы и террор, они действовали больше из подхалимажа, а в особенности за деньги» (Тома Мари), «действовали по собственной воле» (Рикье). И даже один из нотариусов процесса, Такель, показал: «Я никогда не видел ни террора, ни угроз».

Такель преувеличивает— кое-какой нажим, повторяем, был: Упвиль за свою независимость действительно попал на короткое время в тюрьму, Изамбар как будто на самом деле подвергался каким-то угрозам, кое-кому другому однажды придали рвения, пригрозив лишить недельного содержания. Но не более. И этого было совершенно достаточно. «Сознательные» знали, чего хотели, а остальные, сделанные будто на один манер, за ними шли, чтоб не наживать неприятностей, конечно, но и из дисциплины, из уважения к авторитету старших товарищей, из приверженности к общему абстрактному мышлению. По словам того же Упвиля, когда процесс разыгрался, некоторые, слушая Девушку, временами задавались вопросом: да может ли она так говорить, если движимы не Духом Святым? То же примерно показал Лефевр, то же про себя самого показал Маншон. Но слова Девушки – слова необъяснимо прекрасной, поистине чудесной простоты – «сознательные» душили под тоннами своей диалектики и своего юридизма, после чего и остальные переставали, как видно, помышлять о Духе Святом – лишь бы всё выходило диалектически и формально юридически правильно. Так они были обучены. И в конце концов голосовали все: «Измышление или дьявольское наваждение», «передать в руки светской власти».