Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Неслучайно в центре романов Шарова именно Гоголь становится образцом открытости плодотворной пустоте. Гоголь, возможно, больше, чем любой другой русский писатель-классик, работает с поэтикой отсутствия, что довольно подробно продемонстрировано Свеном Спикером556. Говоря точнее, Гоголь постоянно обращается к нарративным рамкам, повествовательным случайностям и свидетельствам недостижимой истины. Его первый сборник рассказов, «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831), начинается с рамочного повествования в предисловии. Местные жители собираются на «вечерницы», где «брезжит огонек, смех и песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и скрыпка, говор, шум» и где, что важно, «заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя»557 (1:104). Это обрамление сразу же ставит читателя перед вопросом: если оно предназначено для введения последующих историй, то почему истории «рассказать нельзя»? В целом все предисловие сборника противоречит задачам, обычно выполняемым рамочными повествованиями. Оно не дает полного представления о героях-рассказчиках и не разъясняет, кто какую историю рассказывает, оно не вводит мотивировку для рассказывания историй, не создает основания для восприятия этих историй как своеобразной правды. Вместо того чтобы прояснить происхождение будущих историй, это предисловие окружает их ореолом непостижимости.

Многие рассказы в рамках сборника содержат собственные внутренние повествовательные рамки. Например, «Вечер накануне Ивана Купала» начинается с заметки о манере повествования Фомы Григорьевича: «он до смерти не любил пересказывать одно и то же»; если его упросят заново рассказать историю, он «вскинет новое или переиначит так, что узнать нельзя» (1:137). То, что следует далее, – не просто рассказ Фомы (и так уже вызывающий сомнения в своей правдивости), но нечто еще более сложное. Другой персонаж (рамочный рассказчик Рудый Панько) начинает читать из книги, в которую уже входит предполагаемая для рассказа история, но не успевает особенно продвинуться, так как Фома Григорьевич прерывает чтение, чтобы настоять на собственной ее версии. Эта версия, в свою очередь, повторяет историю, рассказанную покойным дедом Фомы, который, как тот напоминает, «умел чудно рассказывать» (1:137) и, как в итоге заявлено, сам был свидетелем описанных событий. Эти бесконечные слои, кажется, наводят на мысль о том, что читателям предстоит столкнуться с тем, что очень далеко отстоит от правды реального опыта.