Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

У Шарова (как и у Гоголя до него), по мере того как предполагаемое оригинальное повествование отодвигается на все более недоступную дистанцию и подменяется причудливым контристорическим нарративом, читатель постоянно получает сигналы, указывающие на несоответствие контрповествования оригиналу. Но чтобы понять эту неверность как неверность, читатель должен – хотя бы подсознательно – представлять себе оригинал, даже если он сопротивляется правдивой репрезентации. Невоплощенный оригинал столь эффективно подпитывает воображение аудитории именно потому, что он недосягаем. Это особая сфера образной реконструкции, осуществляемой в процессе чтения. Она сплавляет контристории шаровских сюжетов с известными историческими данными, создавая мощный эффект правды, который для многих читателей превращает романы Шарова из контрафактических в нечто гораздо более реальное – в «метаисторическую» правду.

Понятие «метаисторическая правда» используется здесь для обозначения особого типа правды, возникающего в романах Шарова. Термин заимствован из классической работы Хайдена Уайта о метаистории, в которой исследуется, каким образом «глубокая структура исторического воображения»547 влияет на то, как задумываются и пишутся исторические сочинения548. Метаисторическая правда в творчестве Шарова, однако, не в том, как пишется история, а в том, как она проживается. Поскольку персонажи Шарова живут русской историей, они воспринимают свои жизни как библейские сюжеты: попытки найти землю обетованную, освободить избранный народ от рабства или вызвать пришествие Христа. Настоящие жизни, настоящая история проживаются как библейская экзегеза; или как пишет рассказчик в «Воскрешении Лазаря»: «мы от рождения до смерти только и делаем, что своей жизнью, своей судьбой ее (Библию. – Б. Г.) комментируем». Этот уровень исторического сознания – не сознания историка, а сознания исторических акторов – и есть метаисторическая правда, создаваемая в романах Шарова. «Для меня существует как бы две истории, – объясняет Шаров в одном интервью, – обычная, в которой торгуют, строят, пашут, и другая, совершенно библейская, в которой те же люди пытаются объяснить, понять, зачем они этим занимались. …И этот уровень понимания и осмысления текста истории абсолютно реален»549. Тексты Шарова создают реалистичность этой метаисторической правды не через прямую репрезентацию, а через заимствованную у Гоголя сложную литературную технику, которая вызывает мощный эффект правды благодаря обрамляющим повествованиям, ускользающим источникам и непознаваемости.