Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Таким образом, Шаров как бы вводит новую степень достоверности (точнее, недостоверности), констатируя: источниковедческая ограниченность дает повествованию неограниченный простор догадок и интерпретаций. Показательно, что первоначально Сергей опечалился, потеряв помощника, но потом решил: «…я успел уйти далеко, и мои занятия теперь мало зависели от дневника Сертана»573.

Ремарка Бавильского в скобках, заменяющая «достоверность» на «точнее, недостоверность», говорит о многом – как минимум о том, что два термина могут легко поменяться местами, не влияя на исход анализа. Вымысел и реальность, которые должны быть оппозициями, здесь кажутся заключенными в парадоксально симбиотические отношения, такие, что если один из элементов возводится в «новую степень», другой немедленно подтягивается. Поскольку рассказчик теряет доступ к оригинальному тексту, он вынужден исследовать и воображать остальную часть правды, чтобы воссоздать в собственном повествовании то, что остается недоступным в первоисточнике. Именно это воображаемое повествование, отшвартовавшееся от оригинального исходного текста, становится контрафактической историей и в то же время предполагает возникновение метаисторической правды в центре романа. Новый уровень «недостоверности» привносит новый уровень «достоверности», невозможность прямой репрезентации вызывает к жизни новую правду.

Этот своеобразный парадокс, в котором очевидное отделение от исходного текста порождает контрафактический нарратив и одновременно предлагает убедительную метаисторическую правду, лежит в основе поэтики Шарова. По сути, именно этот парадокс подпитывал редакционный раскол вокруг публикации «До и во время» в 1993 году в «Новом мире»574. Члены редколлегии, которые были против публикации, старательно указывали на отклонения Шарова от исторических сведений. Например, Ирина Роднянская в длинном абзаце дает подробное описание «фактов истории, культуры, какие положено знать не только сочинителю суперинтеллектуальных романов, но, в иных случаях, даже школьнику или семинаристу»575. Она уточняет, например, что «Достоевский умер лет на двадцать раньше Федорова, что Сталин официально родился не 23, а 21 декабря и был у него не „высокий“, „благородный“, а весьма низкий лоб» – факты, которые Шаров как опытный историк «наверняка» знает. Поскольку, по ее мнению, эти неточности были умышленными, но Роднянская и ее коллега Сергей Костырко критикуют роман Шарова как бы от имени исторической правды. Наряду с перечислением исторических неточностей они возмущаются тем, что Шаров оскорбил наследие «Льва Толстого и Федорова, легенду о Христе, тайну сталинского режима», превратив их в китч (Костырко), и обвиняют писателя в «изнасиловании русской, да и священной истории» (Роднянская). Вот почему оба редактора настаивают на том, что роман Шарова только «симулирует» настоящую литературу, а на самом деле искажает – с весьма опасными последствиями – настоящую историческую правду576.