Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Вчера был многолюдный живой день. Но закончился он нудно. Была в Доме Печати, на чтении рукописи Пантелея Романова «Русь». Председателем был Луначарский. Он и автор «Руси» — два грамотных человека изо всех, говоривших вслух. Но остальные! Ни одного человеческого лица. Все какие-то гротески, дегенеративные, гороховые, беспардонные шуты. Какие-то все журналисты, вроде Ярового-Громова. Апломб, наигранно-вдохновенный вид, жадность, уязвленность, злорадство и сплошная какая-то мелкотравчатая заросль, убогость.

В этом затоне неприятно было видеть несколько человек, попавших сюда случайно или ради имени Романова. Я вспомнила аудитории Андрея Белого, Бальмонта, Ильина, вечера Религиозно-философского общества, концертов, генеральных репетиций в Художественном театре. Там не было места этим лбам, ушам, клыкам и копытам. У этих поразительно безобразны уши, от чего это? От всего, что я видела здесь — ощущение хуже, чем от дурного запаха. Было неприятно, что я привела сюда двух своих знакомых, и долго после не могла отогнать от себя душную, нечистоплотную тягучесть этого вечера. Шура и Александр Викторович всячески старались развеять это впечатление. Очень было неприятно и больно за Луначарского среди этих образин.

Вошел сейчас в комнату Александр Викторович (кабинет Филиппа Александровича), поздоровался (третий час дня, он только что встал.) Вот ведь просто вошел человек в комнату и ушел. А как будто было какое-то значительное явление. У него дар движения, тонко сделанное прекрасное лицо, красивые руки.

Саша Добров красивый, как музейный оживленный экспонат, по всему дому ищет мундштук. «Ах, вот он где». (У него в руке). Нетверд на ногах и очень добродушен после вчерашней свадьбы «своего патрона».

Даниил Андреев изнывает от больного зуба и мелет ячмень на кофейной мельнице для пивных дрожжей. Я отобрала у него это скрежещущее сооружение и ячмень и отпустила на волю эту страдающую птицу. Он не мог опомниться от радости, застеснялся, но я энергично выпроводила его из комнаты и домолола его «задание» и еще столько же в счет его будущей «работы».

Шурочка со счастливым видом что-то переставляет в своей комнате, смеется. Даже просто видеть ее — такая радость. Когда так одухотворена, да еще счастлива такая красота, как радует, как это хорошо в жизни. Господи, жизнь, сбереги этот цветок человеческий — не сломай его до смерти.

Старшие Коваленские опять водворились у себя в доме. И все стало на свои места.