Византия в эпоху иконоборчества

А главенствующие позиции все же получило третье направление, лишенное формализма и тяги к застывшим формам. Представители этой школы могли без труда напомнить своим оппонентам, что те же лица, которых возмущали преследования со стороны верховной власти, сами охотно прибегали к помощи царей в борьбе с ересью, легко признавая за теми прерогативы блюстителя веры. Но ведь блюстительство логически немыслимо без принятия мер на пользу правоверия и благочиния, то есть без признания за таким лицом высшей управленческой власти. Отсюда сам собой напрашивался вывод: «Кому принадлежит церковно-правительственная власть вообще, тому принадлежит и право устанавливать общие нормы церковного порядка»; причем без каких-либо формальных ограничений[708].

Распад империи Карла Великого наглядно продемонстрировал, что ждет Византию в случае ослабления императорской власти. И византийское сознание сделало выбор в пользу царя. Если император являлся правомыслящим, то Церковь охотно признавала за ним весь возможный арсенал административных полномочий по управлению собой, включая вмешательство в вероучительные споры. В противном случае его признавали как бы менее дееспособным в управлении Церковью. Иными словами, церковно-административная дееспособность царя зависела от чистоты его веры, но при этом никогда не исчезала полностью, поскольку в ее основе лежала презумпция абсолютной церковной правоспособности императора. И это совершенно понятно, поскольку Церковь пришла в Римскую империю, а не Империя в Церковь.

Неправедный император признавался (неважно, при жизни или позднее) как бы не вполне духовно здоровым, не вполне тем, кем должен быть, а потому, как следствие, и не вполне способным управлять Церковью в полной мере. Например, как указывалось выше, Отцы VII Вселенского Собора не сомневались в том, что цари православные являются хранителями веры и защитниками Церкви, и им приписываются достоинства Христа. А вот цари-иконоборцы не могут приписывать себе священническое достоинство, поскольку пусть и по заблуждениям, но впали в ересь[709].

Впрочем, в любом случае ограничение дееспособности какого-то конкретного императора не приводило автоматически к признанию Церковью ограниченности церковно-административных прав всех остальных царей и к ущемлению императорского достоинства. Поскольку же в данном случае правовые категории находятся в прямой зависимости от нравственных, духовных понятий, чрезвычайно сложно или даже невозможно раз и навсегда квалифицировать второй элемент формулы и четко изложить, в чем именно заключается дееспособность царя.