Грандиозная история музыки XX века

Работать с Мингусом всегда было сложно: он предпочитал сочинять сам и считать всякую музыку своей, даже если речь шла об вкладе всего ансамбля. Часто это приводило к конфликтам. Однажды он подрался со своим тромбонистом, Джимии Неппером, попросив его написать для концерта ряд партий. «Это твоя музыка, ты и пиши», – ответил Неппер, что, в общем, характеризовало атмосферу в коллективе Мингуса. Тот вскочил и выбил Неперу зуб, а потом стал трясти кухонным ножом над ним, называя его белым педиком и предателем; когда его пытались унять, он орал, что этот белый назвал его ниггером, и отказывался извиняться[1564]. Отчасти подобного рода поведение объяснялось почти мессианским самоощущением Мингуса, полагавшего, что на свете нет ничего важнее музыки, и особенно его музыки, а потому всякий, кто не выказывал должного уважения к его творчеству, был, как он красочно выразился, предателем[1565].

Мессианство это имело под собой этические и эстетические основания: по словам Алекса Росса, джаз в 60-е годы вошел в стадию высокого модернизма и выказывал подобающее презрение любого рода условностям и конвенциям. Монк говорил: «Мы играем схемы самых различных ладов и оставляем публике работу соображать, что мы делаем, даже если это займет у них пятнадцать или двадцать лет». Мингус, Коулмен, Колтрейн и другие вводили в джазовый язык идиомы академического музыкального авангарда, переоткрывая находки классических композиторов, сделанные полувеком раньше. Мингус, употребив в своей композиции 1953 года The Black Saint and the Sinner Lady органный пункт, во многом реагировал на идеи Оливье Мессиана 30-х годов[1566]. Бибоп к тому моменту уже был не столько революцией, сколько набором ограничений в джазовой музыке, и исполнители искали новые способы изложения материала[1567].