Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

«Удвоение формы» происходит и в выражении самосознания героев Шолохова. Содержанием самосознания (то есть «рефлектированной внутрь» формой) будет являться процесс осознания героями своего места в обществе, в битве двух сторон, в историческом катаклизме невиданной силы. «Нерефлектированной формой» будет выступать – во многом стихийное, осложненное чувствами, не опирающееся на развитую культуру самосознание становящейся личности из народа. Отличие от классической литературы заключается в том, что, если, например, у Толстого личность героя предшествует его самосознанию, совершающемуся на страницах произведения, априорно присутствует как начальная точка его дальнейшего развития, то у героев Шолохова самосознание предшествует личности, созидает ее. Шолохов первым в советской литературе психологически развернуто показал, каким образом и с какой сложной диалектической противоречивостью человек из народа осмысляет свое место в обществе, решает в эпоху социальной революции, с кем он и во имя каких идеалов борется.

Основной особенностью самосознания Григория Мелехова является то, что это «незастывшее», становящееся самосознание, определяющее себя в постоянном развитии. Это самосознание синкретической природы, когда чувство, мысль, действие не разделились настолько, чтобы стать предметами отдельного анализа внутри самого сознания. Его самосознание направлено на совершение диалога с действительностью как раз в своих собственных пределах. И не удивительно, что Григорий именно в разговоре с самим собой и постигает тайну того, почему китайцы воюют на стороне красных, а англичане и прочие иностранцы на стороне белых. Не в споре с Копыловым открывается Григорию одна из граней классовой борьбы, а в мучительнейших раздумиях с самим собой. Сущностные корни раздумий героя о жизни, о сути происходящего в полный рост развиваются в кругу психологически значимых проблем: что делать, с кем идти, кто же прав? – и все эти вопросы инициированы развившимся самосознанием Григория.

– «И снова со всей беспощадностью встали перед ним прежние противоречия. «Нехай воюют. Погляжу со стороны… С меня хватит!» – думал он и, мысленно вернувшись к спору с Копыловым, поймал себя на том, что ищет оправдания красным. «Китайцы идут к красным с голыми руками, поступают к ним и за хреновое жалованье каждый день рискуют жизнью. Да и при чем тут жалованье? Какого черта на него можно купить? Разве что в карты проиграть… Стало быть корысти тут нету, что-то другое… А союзники присылают офицеров, танки, орудия. Вон даже мулов и то прислали! А потом будут за все это требовать длинный рубль. Вот она в чем разница!…» [4, 90]