Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Тогда режиссеру стало дурно. Он не мог поверить, что почти выдуманный им в фильме Рубинштейн — живой человек, живущий в Париже.
— Да вас же давно повесили большевики! — вопил режиссер.
Дайна смеялась.
— Ужасно жалко, что его не повесили. Паршивец страшный! Сейчас у него болит печень, а денег он мне должен немало.
Рубинштейны жили на авеню Боска, в большом старинном доме. На лестнице лежал алый ковер, поблескивали зеркала.
— Через черный ход, пожалуйста, — сказала консьержка, увидев картонки.
Мы поднялись по черной лестнице, где было прохладно и шмыгали мыши. В большой белой кухне на столе лежала груда персиков и винограда. Кухарка с серьгами в виде камей и с седыми локонами кормила белого бульдога.
— Это — псина Рози, любимица дома, — сказала Дайна по-английски. — А кухарка Агнесса Петровна (она говорила «Петраовна») — бывшая графиня.
Графиня сказала нам, что у мадам — массажистка.
— Ну, что слышно? — спросила Дайна, садясь на стол около персиков и зажигая папиросу.
— Ничего, спасибо! У мосье опять болит печень. Говорят, у него сахарная болезнь. Сегодня у нас к обеду его сиятельство. Говорят, — сказала графиня тихо, — что Серж хочет жениться на дочери его сиятельства.
— А как же мадемуазель Карлье?
— О, эта!.. — сказала графиня, сделав презрительное лицо. — Об этом не думают. Говорят, за пять тысяч она исчезнет и будет молчать.
— Да, но где же взять пять тысяч? — спросила Дайна, надвигая соломенную шляпу на левый глаз. — Их нет.
— Увы! — вздохнула графиня. — Хотя говорят, что дочь его сиятельства вдова и крайне богата.
— Ах, понимаю! — воскликнула Дайна, хватая персик. — Пять тысяч для Люсьен будут изъяты из приданого вдовы.
— Ах, мадам фон Арцен, дорогая баронесса! — воскликнула графиня Агнесса. — Какие пустяки! Ну еще год, еще два, и мы все вернемся в Петербург и будем богаты.
В это время в кухню вошла мадемуазель Адель. Она была в бюстгальтере и сиреневых панталонах. Чулки спускались до щиколоток, волосы торчали седыми прядями.
— Извините! — воскликнула Адель. — Но такая жара. Агнесса Петровна, где щипцы для завивки? Ну, мадам Дайна, как мое платье?
— Так же, как и мои деньги, — ответила Дайна.
— Бросьте шутить! — сказала Адель. — Сегодня у нас к обеду его сиятельство с дочерью.
— Говорят, — шепнула графиня, когда мадемуазель Адель вышла, — что хотят женить его сиятельство на мадемуазель Адель.
Графиня казалась счастливой, что могла выложить все последние новости, потом она внезапно тяжело вздохнула:
— Я знала его сиятельство, когда он был совсем молодым, сорока пяти лет. Какой дивный мужчина он был.
Небритый лакей в грязном переднике объявил, что мадам готова и просит. Мы пошли в спальню. Спальня мадам Рубинштейн походила на дешевый мебельный магазин. Кресла, пуфы, диванчики всех форм и всех цветов стояли друг возле друга. На подушках сидели куклы: маркизы, арлекины, пьеро. На кровати лежало розовое покрывало, обшитое горностаем. Мадам Рубинштейн сидела около туалета и улыбалась нам в зеркало. Я вспомнила манекен, сделанный Дайной, и мне стало ужасно смешно. Дайна с трудом натянула на нее платье, которое трещало и морщилось.
— Ну что ж, теперь хорошо! — сказала мадам Рубинштейн, вертясь перед зеркалом (но из-за своей толщины она вертелась медленно). — Я же вам говорила, что следует чуточку удлинить и слегка расширить. Теперь хорошо!
Мы с Дайной переглянулись. Я знала, что с последней примерки Дайна не прикоснулась к платью.
— Ну, снимайте его, — сказала Дайна.
— А зачем? Его сиятельство сейчас придет, и я буду готова. Кстати, где Адель? Она уже оделась?
— Нет, не оделась, потому что ее платье в этой коробке.
— Ну дайте же его ей! — воскликнула мадам Рубинштейн.
— Знаете что, — сказала Дайна, — пока вы мне не уплатите, ни вы, ни ваша сестра не увидите вашего тряпья.
И, взяв платье за подол, она вывернула его наизнанку, так что мадам Рубинштейн осталась с поднятыми руками и головой в платье.
— Дорогая, дорогая баронесса! — закричала мадам Рубинштейн, путаясь в оборках. — Ну что это за шутки?! Сейчас придет Димитрий и все вам заплатит. Бог с вами!
— Когда заплатит, тогда и получите, — заявила Дайна, стянув наконец платье с мадам Рубинштейн.
— Вот он идет. Слышите, звонок? — обрадовалась та и, как была, в розовой комбинации, кинулась в переднюю.
— Димитрий! — закричала она по-русски. — Дай денег, милый, тут надо.
Хлопнула какая-то дверь. Все утихло.
— Видели эксплуататоров! — вздыхала Дайна. — И вы думаете, они заплатят? Я мечтаю о половине того, что они мне должны. Вот Мытка кричит, слышите? Впрочем, я подозреваю, что все это инсценировка. Он такой же жулик, как и эти бабы.