Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Вы француз?
— Да, хотя прадед был венгром. Оттого — такая фамилия, такая смуглота.
— Вам сколько лет?
— Двадцать шесть.
— Ну, а это? — сказала я, показывая на темнеющий город. — Неужели вы не любите Парижа, в котором вы живете?
— Я ничего не люблю, — ответил Файт очень тихо и угрюмо. — Пошло, но это так.
— Тогда надо покончить с собой.
— Я пробовал. И, знаете, это было очень смешно.
— Смешно?
— Да. Сейчас я вам расскажу. Вам, может быть, говорил Ассурдия, что я живу у одного художника — у Лаверна. Это милый парень, но ужасный дурак. Впрочем, неважно. У него большое ателье, около Монпарнаса. Сейчас от него ушла его девчонка, Берта, и вот я живу у него. Лаверн рисует всякие эскизы, драпировки, делает узоры для тканей и обоев. В двадцать шестом, двадцать седьмом годах он массу зарабатывал. Но кризис… У него тоже теперь не часто водятся деньги. Недели три тому назад я решил покончить с собой, — продолжал Файт все тем же тоном. — Это было вечером. Лаверн уехал на сутки за город писать какую-то речку. Я сделал так: купил снотворного, очень крепкого, потом пошел на кухню и положил на пол тюфяк. Я проглотил снотворное, открыл газовые краны, лег на тюфяк — и моментально уснул. Я проснулся на другой день вечером, голодный как собака — живехонек. Вдруг я вспомнил, что кончал с собой. Я разозлился.
— Ну-ну! — сказала я нетерпеливо.
— Я понюхал воздух. Газом не пахло. Через полчаса приехал Лаверн. Я его спросил, почему нет газа, сказал, что хотел поставить чайник. Оказалось, что накануне газ выключили за то, что Лаверн уже три месяца не платил компании.
Я расхохоталась.
— Это замечательно и очень смешно! Но что вы думаете делать дальше?
— А вы? — спросил Файт.
Я замолкла. И правда: что я предполагала делать?
— Вот видите, — сказал Файт, — а вы говорите: Франция, Париж, любовь! А что делать в этом Париже — неизвестно. Вы, кажется, шьете? Ну, вам повезло, А я вот прямо-таки ничего не делаю.
— Ничего?
— Ничего.
— И не кушаете?
— Нет.
— Да. Но если у меня нет перспектив на будущее, то это почти естественно. Я не могу учиться и ничего определенного не умею делать. Но вы — художник! Вы должны писать.
— Ах, господи! Зачем же я буду писать, если мои картины никому не нужны? Кризис.
— Ну, милый друг, вот я вас и поймала. Вы такой же торгаш, как все французы. Если у вас не покупают, значит, не нужно.
— Живу с волками. Впрочем, вы, конечно, правы. И я как все. Но мое горе в том, что даже если бы и стали покупать мои вещи (прежние, потому что сейчас я не пишу), я все-таки не мог бы работать. Я больше не могу, понимаете ли: я устал!
— От чего же вы устали?
— От всего. Вы это поймете через некоторое время.
— Но если бы все было иначе, вы любили бы работать и любить?
— До безумия! Только боюсь, что для меня все кончено. В двадцать шесть лет я чувствую себя стариком. — Он покраснел. — Я с вами откровенен, мадемуазель, — сказал он.
— О, Файт! Я уверена, — воскликнула я, — что в вас есть много хорошего. Почему вы разыгрываете из себя нахала и бездельника? Попробуйте взяться за дело. Вы же сами говорите, что презираете всех, кто работает только ради денег. Пишите, и вам станет легче.
— Но, милая девочка, если бы я мог… Я сейчас же взялся бы за кисть и писал бы до ночи все, что вздумается, а ночью я взял бы… хотя бы вас… Ну-ну, не сердитесь! Я шучу.
— Вы рассуждаете как Ассурдия. Он тоже говорит, что не может писать рассказов.
— Да, но Ассурдия — бездельник настоящий, и на бабу у него хватает сил. Кроме того, он бездарен. Его печатали за его кофейные плантации.
— А вы?
— Я — талантливый, — сказал Файт твердо.
— Ну, тогда я не понимаю…
— Бросим этот спор, хотите? Вообще, известно, что, когда двое спорят, каждый гордится своим мнением, жалея того, с кем спорит. Никто никого не убедит.
Вечер спускался серовато-лиловый. Баржа начала медленно отчаливать. Люди кричали. На противоположном берегу букинисты, закрывая ящики, укладывали книги. Зажигались звезды и огни.
— Может быть, вы утопист? — спросила я. — Мечтаете об уэллсовских переворотах?
— О нет! Совсем не то. И я даже не люблю Уэллса.
— Ну вот, я рада, что у нас есть общие вкусы, Файт, — воскликнула я. — Я тоже не люблю Уэллса.
— Есть еще и другие, я уверен. Ну, чего вы еще не любите?
— Это забавно, Файт! Обыкновенно, когда двое начинают дружить, то они ищут и находят то, что оба любят. Мы же — наоборот: хотим искать общие предметы ненависти.