Популярные очерки о российских императорах

Но все в этом мире когда-нибудь заканчивается. Закончилась и эта история любви: прожив вместе почти 20 лет, супруги расстались по инициативе Елизаветы, у которой появился новый фаворит — И. И. Шувалов. Без каких-либо ссор и показных обид, Разумовский переехал в Аничков дворец и зажил столь любимой ему жизнью добродушного и ленивого барина. Однако нежные чувства к Елизавете он питал до конца своих дней, и о силе этих чувств лучше любых эпитетов говорит история, произошедшая много лет спустя, уже во времена царствования Екатерины II.

Однажды к пожилому отставному вельможе явился генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский и именем государыни потребовал у Разумовского подтвердить или опровергнуть факт заключения брака с Елизаветой. Дело в том, что тогдашний фаворит Екатерины Григорий Орлов стремился под венец с государыней, но при всем своем фаворе не мог добиться желаемого, что, впрочем, вполне понятно, ведь отношения отношениями, но венчание — это официальный брак и официальный статус мужа императрицы для Орлова, дававший ему определенные шансы в будущем самому взойти на трон. Да и общество не было тогда столь либеральным, чтобы благожелательно отнестись к браку императрицы с ее подданным: в этом смысле брак Елизаветы Петровны с Разумовским был исключением, да и то негласным. Потому этот прецедент и был так важен для честолюбивых планов Орлова. Но выслушав посланника императрицы, Алексей Григорьевич подошел к ларцу, достал оттуда венчальную грамоту, дал прочитать ее гостю и… бросил документ в горящий камин. Конечно, в этом поступке была и мудрость многоопытного царедворца, ведь Разумовский сразу понял: если самодержавная государыня, которая вправе делать все, что ей заблагорассудится, не идет под венец с Орловым, а «ищет прецедент» — значит, она ищет предлог уклониться от этого брака, и, уничтожив документ, он окажет Екатерине услугу. Но думается, что были тут и другие, куда более личные мотивы. Показав грамоту посланнику Екатерины, Алексей Григорьевич тем самым подтвердил, что их отношения с Елизаветой были действительно искренними, глубокими и никак не «прелюбодейными», что он вовсе не присваивал себе сомнительный титул «самозваного мужа императрицы», как об этом кое-кто поговаривал, а Елизавета пользовалась славой набожной женщины отнюдь не зря. Уничтожив же документ, он показал, что абсолютно не желает, чтобы их чувства и их брак стали в будущем предметом амурно-политических игр у трона и досужих придворных сплетен. Отныне все их тайны были обречены на то, чтобы так и остаться тайнами и вместе с ними уйти в вечность.

Но вернемся в 1741 г. и обратимся к подробностям того, как Елизавета Петровна взошла на российский престол. Как мы уже отмечали, Брауншвейгская фамилия, оказавшаяся у трона после ареста Бирона, крайне слабо вникала в государственные дела и столь же слабо держала власть в своих руках. Правительница Анна Леопольдовна и ее сторонники располагали некоторыми сведениями о готовящемся против них заговоре, но недооценили его опасность и не предприняли никаких решительных мер. А заговор этот был абсолютно серьезен и примечателен тем, что его основной движущей силой было не столько собственное желание Елизаветы стать императрицей (она была честолюбива, но не склонна к риску и вполне довольна свободной жизнью цесаревны), сколько деятельность иностранных дипломатов при русском дворе: французского посланника маркиза И. Ж. де ла Шетарди и шведского — барона Э. Нолькена. И французский, и шведский двор хотели видеть на троне Елизавету, поскольку рассчитывали, что с ее воцарением они повернут внешнюю политику России в выгодное им русло, и потому труды послов по подготовке переворота весьма щедро финансировались как из Парижа, так и из Стокгольма.

Сигналы о готовящемся перевороте становились все сильней, и 23 ноября 1741 г. Анна Леопольдовна в присутствии двора обвинила цесаревну Елизавету в сговоре с иностранными дипломатами. Елизавета упала на колени и все отрицала, говоря, что во всем виноват ее врач, француз Иоганн-Герман Лесток, ведущий какую-то неведомую ей игру. Елизавете Анна Леопольдовна поверила, в серьезность заговора — нет, и, «по-семейному» поговорив с цесаревной, отпустила ее с миром. Елизавета же ясно поняла, что тучи над ней сгущаются, и в следующий раз номер со слезными уверениями в любви и верности может не пройти. Накалил ситуацию Лесток, небезосновательно опасавшийся за свое положение, а возможно, и жизнь. Он сам впоследствии рассказывал, как поздним вечером того же 23 ноября пришел к Елизавете и положил перед ней две игральные карты: на одной была изображена цесаревна на троне в короне и мантии, на другой — она же, но в монашеской рясе, стоящая перед виселицей. Выбор был очевиден, и Елизавета решилась.

Как выяснилось, к цесаревне Лесток пришел не один, а с несколькими гвардейцами, которые высказались в поддержку «матушки Елизаветы», упомянув и о том, что им, во-первых, совершенно не хочется по холодам отправляться под Выборг воевать со шведами, куда их посылает Анна Леопольдовна, а во-вторых, что им довольно давно не платили жалование. Елизавета намек поняла, и на следующее утро распорядилась отнести свои бриллианты в качестве залога нескольким столичным ювелирам и получить у них нужную сумму. А в 11 часов вечера к Елизавете пришла группа из двенадцати гвардейцев, которые изъявили готовность к активным действиям. Цесаревна велела послать за теми своими сторонниками, кому всецело доверяла. Это были Лесток, Алексей Разумовский, трое братьев Шуваловых — Петр, Александр и Иван, Михаил Воронцов, дяди Елизаветы — Карл и Фридрих Скавронские, принц Эссен-Гомбургский с женой и некоторые другие. И хотя все собравшиеся заверили Елизавету в своей преданности и поддержке, сама цесаревна все еще колебалась. Тогда Лесток надел ей на шею орден Святой Екатерины, дал в руки серебряное распятие и вывел из дворца к ожидавшим у ворот саням. Усадив цесаревну в сани, он сел с ней рядом, а Воронцов и Иван Шувалов встали на запятки. Другие заговорщики сели во вторые сани, и небольшой кортеж поехал по заметенным снегом ночным петербургским улицам.