Александра

[519]. Там блудница, дочь его, Срамное место гладя, презирая брак, Найдет местечко в лупанарах варварских[520]. Четвертые придут — ростки Димантовы[521], Те Кодры[522], что с лакмонских, китинейских мест[523]. 1390 Они населят Сатний-гору, Фигр[524], еще Тот полуостров, что считался некогда Землей богине ненавистным ставшего Кирите[525]; он имел лисицу-дочь — могла Она преображаться, принося ему Доход, чтоб страшный голод утолял он тем, Эфон, пахавший плугом земли чуждые[526]. Но вот опять фригиец[527], мстя за братьев кровь, Враждебно разорит страну, вскормившую Судью над мертвыми, что возвещает им 1400 Законы правды нелицеприятные[528]. Фригиец тот отрежет уши некогда Ослиные свои; виски украсит он Мух-кровопийц пугающей повязкою[529]. Поработит всю землю он Флегрейскую, Хребет Фрамбийский, вместе с ним — прибрежный мыс Титона, также и сифонов пажити, Паллены пашню[530], — утучнил Брихон ее, Помощник землеродных, волорогий бог[531]. Тем и другим немало принесет беды 1410 Кандей, или Мамерт, иль как назвать его, Который кровожадно в битвах тешится[532]. Но не уступит мать Эпиметеева[533], На место всех гиганта одного пошлет, Персея поросль[534]: он пройдет и по морю, Как по пути сухому, и по тверди он На веслах поплывет[535]. Дома же Лафрии, Мамерсы, буйным пламенем сожженные, А с ними — и оплоты деревянных стен В злодействе обличат слугу Плутонова, 1420 Вещавшего неправду прорицателя[536]. Огромным войском всё-то будет съедено, И даже будет содран слой коры двойной С деревьев и плодовых, и лесных в горах. Любую реку выпьют так, что высохнет, Стараясь жадно жажду утолить свою. И тучи стрел пошлют они, что издали Свистят над головой: как киммерийский мрак, На солнце тени лягут, заслоняя свет[537]. Но цвет его — не дольше, чем у локрских роз[538]: 1430 Спаливши всё, как будто колос высохший, На корабле в обратный путь он ринется, Сойдясь вплотную с башнею дубовою[539], Как дева в мрачных сумерках, которую Вдруг устрашат мечом, из меди скованным. И много между тем сражений, смертных битв Ослабят хватку тех мужей, что борются За власть: в эгейских бурях — те, другие же — На вспаханной земле[540]. Ну, а впоследствии Лев пылкий успокоит всю сумятицу, 1440 Что от Эака и Дардана род ведет, И халастреец, и феспрот в лице одном[541]. Дом родичей своих разрушив полностью, Вождей аргивян[542] оробевших вынудит Льстецами стать Галадры волка-воина[543] И древний скипетр царства протянуть ему. С ним через шесть родов единокровный мне Борец один сведя копья могущество, Договорившись на земле и на море, Как старший из сородичей прославится, 1450 И лучшую добычу он копьем возьмет[544]. Но что же я кричу так долго, бедная, Камням глухим, волне немой, во мрак лесной, И крик мой — только рта пустое хлопанье? Лепсийский бог лишил людей доверия К моим словам и ложной клеветой обвил Мой истину несущий дух пророческий За то, что не попал ко мне на ложе он. Но правда вскроется: людей научит зло, Когда спасти не будет средства родину, 1460 Чтить ласточку, от Феба вдохновленную[545]. Сказала это всё и, устремясь назад, Пошла в свою темницу, и сирены песнь Стонала в сердце у нее последняя, — Кларосская ль менада[546], или дочь Несо — Вещунья Меланкрера[547], или чудо Фикс?[548] Из уст лились слова невыразимые. А я, о царь, явился возвестить тебе Неясные речения пророчицы. Ведь ты меня поставил охранять ее 1470 В жилище каменном и слово всякое, Что скажет, доносить тебе без пропуска. Пусть бог устроит, чтоб пошли слова ее На лучшее, — тот бог, что твой престол хранит И бережет наследье древних бебриков.