Александра

[302], откуда нет пути, Ни разу в жизни не познав спокойный день. Уж лучше бы, несчастный, ты на родине Остался, там быков гоняя по полю, Осла в ярмо к ним привязав работником, Изобразив безумие притворное[303], Чем зол таких изведать испытание! 820 А тот[304], ища супругу злополучную, Похищенную, вести собираючи, Влюбленный в призрак, что растаял в небе вдруг[305], — В какую он не попадет морскую глушь, Какую сушу не обшарит в поисках? Сначала он узрит места Тифоновы[306], Старуху древнюю, окаменевшую[307] И брег эрембов[308], в море выступающий, Что мореходам тяжек; укрепление Несчастной Мирры[309] — ей кора древесная 830 От родов исцеленье даст болезненных — И гроб Гаванта, жертвы муз[310]: оплакан он Богиней-Чужестранкою, Схенедою, Арентою[311], — кабан убил клыком его. Увидит также башни он Кефеевы[312], Гермеса след ноги гостеприимного[313] И две скалы, к которым то животное Рванулось, пира жаждя. Но не женщина — Орел попал златорожденный в челюсти, Мужчина-мститель в окрыленной обуви![314] 840 И чудище то гадкое, без жил совсем, Убито будет, скошено серпом жнеца — Того, что человека и коня извлек Из шеи ласки, взором убивающей[315], — Того, что в изваянья превращал людей От головы до пят, одевши камнем их; Похитил он светильник, что троим служил[316]. Увидит пашни, летом орошенные[317], Поток Асбиста[318], ложа там прибрежные, Когда возляжет со зверьми зловонными[319]. 850 Всё он претерпит для эгийской псицы той, Трехмужней и рождавшей дочерей одних[320]. Придет скитальцем к войску он япигскому[321], Дары повесит деве здесь Скиллетии[322]: Кратер тамасский[323] и из бычьей кожи щит, Супруги обувь — варварскую, мягкую[324]. Придет и в Сирис, в глубину Лакиния[325]: Насадит там юница для Гоплосмии- Богини[326] сад, растеньями украшенный. Закон там будет: женщинам оплакивать 860 Эака внука и Дориды[327], молнию, Чей в девять рост локтей, в бою губящую; И не носить ни злато на телах своих Сияющих, ни пеплосы роскошные Окрашенные пурпуром: ведь этот край Дало богине божество для жительства. Придет потом в угрюмое ристалище Быка, что чужаков губил[328]; царицы он Алента и Лонгура, Колотиды, сын[329]. Там Кронов серп упал, там воды Конхии[330]. 870 Гонусу обогнет, сиканов пашни он[331], Ограду волка в шкуре, кровожадного, Которую Крефея внук, причалив тут, Построил с мореходов полусотнею[332]. Там масло на камнях, с минийцев счищено, Лежит доныне: ни волне не смыть его, Ни проливным дождям, хоть будут век идти[333]. Других[334] пески оплакивают с рифами Земли Тавхирской: ведь туда их выбросит, В пустыню, в те места, где сам Атлант живет, 880 И все в увечьях будут от крушения. Мопс, что из Титерона[335], моряками там, Умерший, погребен, и над могилою Весло с «Арго», которым греб, воздвигнуто, Поломанное: мертвецам в сокровище. Поток Кинифа, орошая струями Авсигды[336], утучняет их. Нерееву Там отпрыску, Тритону[337], щедрый дар дала Колхидянка[338] — кратер, из злата кованый, За то, что путь он указал меж рифами, 890 Каким Тифид провел корабль в сохранности[339]. Взять грекам эти земли во владение Бог двуобразный, моря сын предскажет — в час, Когда народ ливийский, дикий эллину Дар возвратит и из родной земли уйдет[340]. Страшась его желанья, всё имущество Асбисты скроют в самой глубине земли; Вот там вождя кифейского злосчастного[341] С людьми его Борей на берег выбросит, Да сына Тенфредона Палавтрейского, 900 Царя у амфрисийских евриампиев[342], Да тех владыку мест, где волк скалою стал, Пожравший выкуп, и тимфрестских скал еще[343]. Одни из тех несчастных об Эгонии Тоскуя, об Эхине, о Титаре — те, Те — о Трахине, Ире, Гонне — городе В земле перребской, о Фаланне, пажитях