Сибирская эпопея

Само собой разумеется, Коллинзу не терпелось увидеть собственными глазами все то, о чем он прочел в книгах. Через два месяца после получения письма о назначении он уже прибыл в Петербург и стал посещать великосветские салоны, развивая там свои идеи. В августе он был принят в резиденции особы, представлявшей для него наибольший интерес и способной единолично решить судьбу его инициативы как в положительную, так и в отрицательную сторону: речь идет о Николае Муравьёве, еще не ставшем графом Амурским, который тоже приехал в столицу отстаивать свои планы после наделавших столько шума его двух первых амурских сплавов.

Между собеседниками сразу же установилось полное взаимопонимание. Да и могло ли быть иначе? Губернатор-смутьян увидел перед собой искателя приключений на государственной службе. Оба они вынашивали грандиозные планы в отношении одного и того же региона. Первый был военным и политиком, покорившим эти новые территории, второй – дельцом, горевшим желанием их осваивать. Оба они как нельзя лучше представляли новое поколение своих стран, да и разница в возрасте между ними составляла всего лишь четыре года. Покорение Востока как параллель покорению Запада. Сибирь и Америка, объединенные взаимной симпатией. Зеркало, в котором отражались обоюдные увлечения. Мы можем вообразить себе, как в петербургских кабинетах они раскладывали карты, вычисляли расстояния, безбоязненно строили дальние планы. Муравьёв не имел еще никаких законных прав на реку, однако идея регулярного коммерческого судоходства по Амуру, да к тому же налаженного «Российско-Американской компанией», проект которой предложил Коллинз, пришлась ему как нельзя по душе. Решение было принято. На дворе стоял еще конец лета, и дороги были слишком плохи, чтобы трогаться в путь. К тому времени, когда Перри МакДонаф Коллинз и его спутник Пейтон, закутанные в тулупы, наконец-то уселись в теплую меховую полость саней и отправились навстречу холоду, они располагали полной поддержкой генерал-губернатора Восточной Сибири и самого царя, к которому обратился Муравьёв.

Путешественников повсюду тепло встречали. В Иркутске, куда Муравьёв прибыл раньше, в их честь был устроен пышный прием – в той самой зале, где за несколько лет до того Муравьёв вступил в должность перед лицом оцепеневших чиновников. Муравьёв поднял тост за Россию и Америку, «за исторический момент и за просвещенную, мудрую и дальновидную политику», объединяющую их. Коллинз, которому пришлось импровизировать, отвечал по-английски. Для начала он выразил свое удивление тем, что «столько удивительных богатств [Сибири] так долго пребывали в спячке, будучи неизвестны широкому миру», а затем предсказал, что «Россия, спускающаяся с высот Алтая [sic] к Великому Восточному океану, и Соединенные Штаты, спускающиеся к противоположному берегу с высот Сьерра-Невады, пожмут друг другу руки, чтобы наладить торговые взаимоотношения через это могучее море».164