Железный Маршал (СИ)

В одну бессонную ночь у него даже возникло желание сесть за стол и написать короткое письмо, умоляя Сабину оставить всё и приехать в Аскалон, но в следующее мгновение Уильям уже одумался. В Иерусалиме есть магометанский квартал — что размерами ничуть не уступает христианскому, — и если город возьмут в осаду, Сабина всегда сможет найти приют у отца. В Аскалоне же ее единственным убежищем станет донжон тамплиеров, но крепости не миновать штурма. В Иерусалиме Сабина будет в гораздо бо́льшей безопасности, чем в Аскалоне.

Он не чувствовал ни страха, ни злости, когда очередной высланный по южному тракту отряд сержантов вернулся в Аскалон посреди ночи и возглавлявший его седоусый воин доложил спешно поднятому с постели маршалу:

— Идут, мессир! Мы убили двоих отправленных вперед разведчиков и подошли так близко, как только смогли. Брат Жак пытался сосчитать, сколько их…

— Две тысячи конных, мессир, — вступил в разговор упомянутый сержант. — Не меньше! И пеших тысяч десять. Тащат с собой четыре требушета, нехристи!

— Немало, — угрюмо заметил Ариэль, когда услышал о числе надвигающихся на Аскалон врагов.

— Немного, — парировал Жослен, до блеска натирая свежезаточенный в орденской кузнице меч. — В Кераке требушетов было девять. Задали нам жару, не спорю, но Керак меньше Аскалона и у нас не было каменного масла. Даст Бог, в этот раз справимся и с их осадными орудиями.

Уильям промолчал. В Кераке он, не раздумывая, повел братьев в атаку на сарацинские требушеты. Еще не зная, что успел спасти Сабину от смерти, но не успел защитить от каменных осколков, резавших кожу, словно кинжалы. В Аскалоне же он сам будет защищаться, а не атаковать, и чуда, что позволит ему сделать вылазку из осажденной крепости, может и не случиться. Его вера не пошатнулась, но он чувствовал, что уповать на волю небес поздно. Должно быть, их предостерегали сотни раз, но они не видели и не слышали. Бароны не сумели обуздать жажду наживы, снедавшую и их самих, и Рено де Шатильона, тамплиеры не смогли, даже если и желали, помешать Жерару де Ридфору добиться поста Великого Магистра, а короли теряли свои короны один за другим. Балдуин скончался в мучениях за землю, что в часы сражения при Хаттине сама противилась власти христиан, его племянник пал жертвой болезни менее чудовищной, но столь же неумолимой, а Ги де Лузиньян… Голову он сохранил, и даже эфемерный золотой венец еще мерцал над его челом, но что толку в этом венце, если одна половина его армии гнила в тени двуглавой горы, а вторая томилась в сарацинских застенках?

Защитники Аскалона молились, поднимаясь на стены под звон церковных колоколов. Ибо те не созывали христиан на мессу, а били в набат, предупреждая жителей о надвигающейся на них грозной силе. О тысячах сабель и изогнутых луков. Уильям остановился у самого бруствера и положил руку на грубо обтесанный серый камень. Дующий с востока ветер трепал заплетенные в косицу волосы и поднимал с земли мелкий песок в надежде ослепить, но идущее медленным маршем войско было слишком велико, чтобы его могла скрыть от глаз одна лишь жалкая пыль.

Уильям смотрел почти равнодушно, думая о том, что в скором времени к стенам подъедет посланник от врага с предложением сдаться и принять веру Пророка. Большинство защитников откажутся без колебаний, но некоторые — из страха или малодушия — попытаются бежать, соглашаясь на любое вероучение, если только это поможет им спасти свою жизнь. Быть может, судьба даже будет милостива к ним. Но лишь если они переживут долгие часы штурмов в лучах солнца и бдений при свете луны.

Осада Аскалона началась.

========== Глава сорок девятая ==========

Одиннадцатого июля пришла весть о захвате Сен-Жан-д’Акра. Никакому гонцу теперь было не пробиться сквозь кольцо вражеских войск вокруг Аскалона, но птиц магометане не трогали, а если и целили в них из своих изогнутых луков, то лишь шутки ради, не пытаясь сбить крылатых посланцев. Быть может, их даже забавляло то, как загнанные в ловушку кафиры посылали друг другу полные отчаяния и просьб о помощи письма, но в действительности лишь их птицы отныне были свободны и вольны лететь куда пожелают. У христиан не было крыльев. И многим из них суждено было упокоиться в сухой растрескавшейся земле еще до начала зимы.

Жослен воспринял известие о потере Сен-Жан-д’Акра равнодушно. В то лето — а, быть может, и в предыдущие, но разве же упомнишь всех этих баронов и пожалованные им фьефы? — город находился под рукой Жослена Эдесского, дяди Сибиллы и сенешаля королевства. Что стремительно теряло одно владение за другим, и сенешаль был повинен в этом не меньше короля и Рено де Шатильона. Когда к стенам главного порта Святой Земли подошли несметные полчища сарацин, граф Эдессы — носивший свой титул лишь номинально, поскольку Эдесса была захвачена еще в правление его отца — сдал Сен-Жан-д’Акр по первому же требованию Салах ад-Дина.

— Трус, — отрезал Ариэль, когда дослушал зачитанное Уильямом послание, и добавил еще несколько выражений, за которые капеллан прецептории приговорил бы его к месяцу ночных бдений в орденской часовне во искупление греха сквернословия. Жослен вновь принялся полировать меч, неловко придерживая его перевязанной левой рукой. Прошлой ночью сарацины надумали проверить, насколько умело франки сражаются при свете звезд, и стычка затянулась до самого рассвета. Ариэль стрелял из арбалета до тех пор, пока на пальцах не полопались кровавые мозоли — ненадолго вернув его в прошлое и долгие часы тренировок под чутким руководством брата, — а Жослена зацепило осколками бруствера, разлетевшимися во все стороны от меткого попадания из требушета. Рана была несерьезная — руку до локтя закрывал кольчужный рукав, — но ударило ощутимо, а пальцы и вовсе рассекло до кости и теперь они едва гнулись. Жослен благодарил небеса за то, что стоял достаточно далеко и ему не раздробило половину ребер, как одному из братьев. Сейчас умирать было нельзя.