Железный Маршал (СИ)

Льенар вошел в часовню командорства Ля Рошели восемнадцать лет назад, где беспрестанно молился, готовясь навсегда покинуть Францию, вдовец и убийца, и сказал ему без тени ехидства в голосе:

— Остановись.

И говорил еще долго, убеждая не истязать себя попусту. Жослен уже не помнил и трети сказанного, но несколько фраз врезались ему в память, словно копье в живую, истекающую кровью плоть.

— Ты храмовник. Ты надел белый плащ, и твоя сила отныне в мече, а не в словах. Твоя вера — в мече, а не в словах. Господь слышит каждого из нас, Он знает, что ты любишь ее, и Он спасет ее. Что бы ни говорили тебе клирики. Но если ты хочешь служить Ему, как храмовник, то ты должен есть, спать и не думать каждое мгновение о том, что она не нашла иного выхода, кроме смерти. Иначе ты погибнешь в первом же бою и уже никого этим не спасешь.

Он запомнил эти слова. Он потратил годы, чтобы вновь научиться жить, но лишь ради того, чтобы увидеть, как всё будет растоптано еще раз. Он любил женщину, что никогда бы не ответила ему, даже не будь он тамплиером, Льенар лежал у стен замка Бельфор, а в Бейруте отныне распоряжались магометане, сбивавшие кресты с церквей и валившие статуи святых, словно сухостой. Даже если эта кара была заслужена, даже если их вина, вина всех христиан Святой Земли перед Богом — неоспорима, слышать о подобном святотатстве и знать, что вместе с храмами рушился весь их мир, было слишком больно.

Жослен просыпался по ночам от шума моря и пения магометан, ощущая, как эта боль душит его. Как чувство краха, чувство падения самого неба давит ему на грудь могильной плитой. И знал, что других мучает тот же страх. После захвата Бейрута Ариэль впервые сказал, что устал.

— Я не знаю другой жизни, — заговорил он хриплым, сорванным от беспрерывнх криков и приказов голосом. — Но такой жизни… и такой смерти я не хочу. Мы здесь, как крысы в углу горящего амбара, и то пламя, что отрезало нас от выхода, с каждым днем подбирается всё ближе.

— Прекрати, — ответил Жослен, возившийся со стрелами. Орденские кузнецы отливали новые наконечники из запасов железа в прецептории, и все, кто умел работать с деревом, строгали древки, оперяли их длинными белыми перьями и прилаживали граненные бронебойные наконечники. Ариэль порывался помочь, но его руки с каждой стычкой с сарацинами выглядели всё хуже, и во время последнего штурма он вновь стер пальцы до мяса. Орденские лекари только качали головами и говорили, что он должен не стрелять хотя бы несколько дней, чтобы дать рукам немного зажить. Ариэль покорно кивал и бросался на стену при первом же ударе в колокольный набат. Жослен думал о том, что Уильям мог бы приказать ему не вступать в сражения — и не сомневался, что самому Уильяму эта мысль приходила в голову не реже, чем Жослену, — но они оба понимали, что Ариэль не прислушается и разговор наверняка закончится ссорой. Ссоры же сейчас были непозволительны. Даже внутри стен Аскалона находились враги — магометане, в одну из ночей уже пытавшиеся отпереть ворота изнутри, и Уильям самолично обезглавил четверых из них, — а потому раскол в рядах ненавистных храмовников был им лишь на руку. Но как Уильям не старался поддерживать порядок в прецептории, витавшее в воздухе ощущение беды становилось всё сильнее.

— Я устал ждать смерти, — продолжил Ариэль, нервно дергая повязки на левой руке. — Я просыпаюсь каждое утро и думаю о Хаттине. Если там сарацины обезглавили всех наших братьев, то как они поступят с гарнизоном крепости, что сопротивляется им уже больше месяца? У нас есть лишь один путь из этой ловушки. Вот только… я предпочел бы другой.

— Мы все предпочли бы другой путь, — ответил Жослен ровным голосом. Усталость брала верх и над ним — осада без малейшей надежды на помощь извне выматывала их всех, и Ариэль был далеко не первым, кто впал в уныние, — но Жослен сдерживался изо всех еще остававшихся у него сил. Однажды он уже поддался злости, а потом… не успел попросить прощения за свою глупость и неуместную гордость. Он не мог позволить дурному настроению поссорить его еще и с Ариэлем. И продолжил: