Железный Маршал (СИ)

— Ариэль! — кричали за спиной, быть может, рвались на помощь, но… Перед глазами плыли пятна, обращаясь сероватой речной водой близ Мердж-Айюна. И плывущими по ней длинными черными прядями выбившихся из-под шлема волос.

Деревянный щит ударил в плечо, но пальцы не разжались и не выпустили рукоять меча. Сабля схлестнулась с длинным кинжалом, и в колено с силой ударило остроносым сапогом. Нога подкосилась, от боли брызнули слезы, и время, казалось, почти замерло. Каждый удар сердца тянулся вечность. В лицо дыхнуло холодом речной воды на рассвете. И защекотало ноздри запахом еловых иголок.

Ариэль…

Раскаленный воздух с хрипом ворвался в горло, Ариэль моргнул, пытаясь избавиться от слепящих глаз слез, и почувствовал жгучую боль в груди. Ключица негромко хрустнула.

Рот наполнился кровью, потекшей по подбородку — горячей, мерзко стягивающей кожу, — пальцы стиснули рукоять кинжала со всей оставшейся в них силой, и небо опрокинулось перед его взглядом. Плечо с силой сжала чья-то рука, и это небо — яркое безоблачное небо чистого лазурного цвета — обратилось пронзительно-голубыми глазами под остро изогнутыми бровями. Ариэль растерянно сглотнул, поперхнувшись кровью, и услышал негромкий, без тени ехидства и осуждения, вопрос:

— И куда же ты смотрел?

Ариэль не ответил. Лишь протянул руку, хватаясь за кипенно-белый плащ, и уткнулся лицом в теплое плечо с рассыпанными по нему кольцами длинных иссиня-черных волос.

========== Глава пятьдесят первая ==========

На курчавой иссиня-черной бороде запеклась кровь. Уже потемнела, сделавшись почти такой же черной, но от этого стала лишь заметнее на приоткрытых посиневших губах. Уильям остановился в полуярде от лежащего на носилках тела — одного из дюжин тел в черных и белых одеждах с красными крестами — и бессильно опустился на одно колено, уперевшись острием окровавленного меча в каменный пол орденского лазарета. Они все лежали здесь, в отдельном зале с высоким потолком и зажженными по стенам факелами, в ожидании того часа, когда братья закончат перевязывать раны живых и обмоют тела мертвых, но Уильям смотрел — видел почти ослепшими от слез глазами — лишь одно неподвижное посеревшее лицо.

В смерти они с Льенаром стали похожи еще сильнее, чем были при жизни. Пусть волосы у Ариэля были втрое короче, не было левого глаза и не сломан нос, но сами лица — узкие, загорелые, с остро изогнутыми бровями и короткими бородами — сливались перед его взором в одно. А потому Уильям не понимал теперь, кто именно лежит перед ним без дыхания и уже не откроет глаза, даже если накричать на него и изо всех сил встряхнуть за плечи. Словно их отбросило на восемь лет назад, и Уильям вновь стоял над вырытой могилой у стен замка Бельфор. Только теперь хоронил их обоих. И боль — давно притупившаяся, ставшая за эти годы лишь тенью прежнего горя — терзала его с новой силой.

Он должен был быть рядом. Он должен был уберечь.

Он ненавидел, когда его самого называли мальчиком, но именно так Уильям всегда относился к Ариэлю. Всегда видел в его лице того мальчишку-оруженосца, впервые увиденного им в командорстве Ля Рошели и с опаской смотревшего на чужой, незнакомый ему мир яркими голубыми глазами. Даже когда этот мальчик стал выше Льенара, отрастил кудрявую бороду и закрыл шрам на месте левого глаза повязкой, Уильям не переставал видеть в нем… младшего брата. Так же, как видел старшего — да что там, почти отца, научившего его столь многому — в Льенаре. Они оба дали ему гораздо больше, чем могли бы — и хотели — дать де Шамперы. Они оба защищали его так, как не стали бы родные.

Пусть в юности Уильяма считали неблагодарным мальчишкой — бешеным, с которым никто не желал иметь дела, — но он по-прежнему помнил, как отвечал барон де Шампер на выходки того, кого он долгие годы называл своим сыном и наследником. Рыцарь — ничто без своей чести, и Уильям понимал, почему барон не желал, чтобы о благородном семействе де Шамперов судачили сверх меры. Но всё же…

Льенар никогда бы не позволил себе промолчать при виде травли. Ариэль приставил кинжал к горлу рыцаря — христианина и такого же орденского брата, как и он сам, — едва тот посмел заикнуться о том, что может выдать Жослена. Они не думали о чести и чужом осуждении, когда защищали тех, кто был им дорог. Они бы не повернулись спиной к чужому бастарду лишь потому, что он излишне вспыльчив и драчлив.

Боже, прости мне мою гордыню, но разве это справедливо? — спрашивал Уильям небеса, не отводя взгляда от лица мертвого друга. — Они были в сотни раз достойнее всех тех рыцарей, что я знал в Англии. И половины тех, кого узнал в Святой Земле. Так почему же они оба теперь мертвы, а недостойные по-прежнему пируют в своих замках? Прячутся от сарацин за своими несметными богатствами, зная, что всегда сумеют выкупить себя из плена. Почему же Ты не позволил мне спасти его? Почему?!