Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Как только Аглая появлялась в проеме двери, камера замирала и замолкала. В ее присутствии действовал гулаговский принцип Миранды — все, что вы скажете или сделаете, будет истолковано против вас.
В камере № 8 Соколов — кличка его была Сокол — быстро показал, что с головой у него не все в порядке: покатила «измена». Растаманы обычно были людьми тихими, но только не те, кто начинал курить траву с 10–12 лет. Врачей не было — была суббота, — так что Сокол начал приставать к медсестрам, убеждая их, что у него «уменьшается голова». Он постоянно щупал ее руками, в панике стонал, что «голова сжимается», и чуть ли не на коленях просил что-нибудь сделать — хотя и сам не знал что. Медсестры держали болтливого Сокола за пранкера и разве что только не смеялись.
В воскресенье дело приняло совсем плохой оборот. Сокол выпал из реальности, замкнулся, курил без остановки на койке в камере — дым моментально засекла Аглая, дежурившая в дневную смену. Картина психоза была очевидна, но Аглая, видимо, имела что-то против Суржика и записала в «преступники» его.
Что произошло ночью, уже утром рассказывал Боря Гончаров. Он закосил вечернюю таблетку аминазина и не спал, всех прочих нейролептики выбили так, что мы пропустили целую античную трагедию. Оказалось, что Сокол на прогулке вытащил из забора кривой ржавый гвоздь и ночью принялся ковырять им вену.
Кожу на руке от порвал, но воткнуть гвоздь в вену никак не получалось — она ускользала. Тогда Сокол принялся этим гвоздем тянуть вену наружу в расчете, что она сама порвется. Вена вылезала, как червяк, но никак не рвалась. Боря многое видел в жизни, но тут и у него сдали нервы — он наорал на Сокола, чтобы тот прекратил.
Бесполезно. Сокол уже ничего не понимал и не слышал. Тогда Боря все же начал барабанить в дверь. Пока санитар проснулся и добрел до камеры, койка уже вся была в крови — хоть вена и оставалась цела.
Сокола быстро связали, отобрали гвоздь и отправили в строгую палату на вязки. Сейчас его койка стояла голая — окровавленный матрас и белье забрали утром. Только на стене еще виднелись брызги крови.
Попытки суицида в СПБ случались довольно часто, примерно каждый месяц. Кто-то пытался повеситься — на коленях, разорвав простыню и приладив ее к койке. Кто-то находил кусок стекла или любой другой острый предмет и резал вены. Все это вовремя пресекалось и заканчивалось недельным лежанием на вязках под аминазином с галоперидолом — после чего сам неудавшийся самоубийца уже не помнил, что и зачем он совершил.
Убить себя пытались от невыносимых доз нейролептиков, от безнадежности существования без перспективы свободы, ну, и просто это делали психи.
Единственным более-менее надежным способом покончить с собой и всем этим был самый болезненный. Наглотаться какой-нибудь острой металлической гадости — так, чтобы и после операции не оставалось шансов выжить. Еще в бытность мою в Первом отделении какой-то якут из камеры № 11 заглотил много мелких кусков проволоки от сетки матраса. Попал в больничку, проволоку вынули — и снова вернули в строгую камеру, но уже на вязки.
— Был мужик, которому удалось, — рассказывал Гончаров. — Тот нажрался всего подряд: проволоки, ломаных ложек и еще стекла — на десерт, наверное. Разрезали, зашили, но все равно дал дуба.
Суржик сильно кипятился, вышагивая по проходу.
— Я ее вырублю. Вот если только назначат сульфозин, точно вырублю.
У него, как и у большинства русских людей — пусть Суржик и был по происхождению украинцем из депортированных, — были какие-то свои, лично мне не понятные представления о добре, зле и справедливости. Справедливость занимала верхнее место в иерархии ценностей. Уколы за какую-нибудь чушь вроде неосторожного слова медсестре принимались без ропота. Однако получать их ни за что уже представлялось как нарушение вселенского принципа справедливости и требовало ответной реакции — чего бы то ни стоило.
Все это перекликалось с историей из китайской истории, которую рассказал мне Саша Проценко. По некоторой идейной причине жестокий император Цинь Шихуанди сжег все даосские книги и закопал в землю живьем 400 даосов. Узнав об этом, некий даос из далекой провинции собрался в путь, добрался до Пекина и добился аудиенции у императора — с единственной целью указать ему, что тот поступил неправильно. Удивленный такой «наглостью», Шихуанди спросил даоса, понимает ли он, что и с ним император может сделать то же самое.