Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
— Да, — ответил даос. — Но я так делаю, потому что это правильно.
Естественно, Цинь закопал и того даоса. Подобные упрямые парадоксальные действия из некоего принципа «правильно» я много раз наблюдал и в тюрьме — когда последствия просто не ставились в расчет. Впрочем, я и сам делал примерно то же самое — пусть и социально полезное, — так что вроде бы должен был это понимать.
Таким же «даосом» был и Вася Суржик — пусть ничего о даосизме он не знал. Даосизм, видимо, истинная религия России — что многое объясняет в истории этой страны.
Гончаров флегматично пытался Васю успокоить:
— Ты ее вырубишь, она только страховку получит. А ты на вязки попадешь. И хрен знает, когда из строгой вылезешь. К другу Соколу захотел?
На Васю уговоры не действовали.
Суржик и Сокол принадлежали к одной компании приморских «растаманов». Правда, Вася Суржик сидел не за траву. Про него смеялись, что он попал в тюрьму «за стакан семечек» — и это было правдой. Вдвоем с кем-то еще они встретили клиента-должника, не заплатившего за траву, и вывернули ему карманы в поисках денег. Денег у того не было, зато был стакан семечек — его Вася с подельником и забрали. Потом их арестовали, совершенно справедливо обвинив в грабеже.
Одним из «растаманов» был мой сосед Саша Проценко. В отличие от других, он был вполне социализирован, воспитан в интеллигентной семье, учился на факультете китайского языка Дальневосточного университета.
С Сашей мы стали друзьями в первый же день после знакомства. Это было примерно как «химия», которая возникает между мужчиной и женщиной с первого взгляда. Сама его внешность — бледный высокий лоб, голубые ясные глаза, мягкие движения — выдавала интеллигента (ну, или если в тюремных условиях, то скорее «обличала»).
Как оказалось, мы слушали одну и ту же музыку. Более того, Саша жил во Владивостоке, куда с моряками новые тренды приходили быстрее, и он рассказал мне о Genesis и King Crimson, о которых я имел смутное представление. Мы читали те же книги. Саша, по определению, знал много о китайской культуре и языке, о которых в условиях жуткого нагнетания отношений с Китаем в то время я вообще понятия не имел.
Тем не менее это был странный союз, третьим в котором не хватало только Достоевского. Пожалуй, я бы подошел на роль Мити Карамазова, а Саша был идеальный брат Алеша — ну и отчасти Рогожин. Сидел Саша почти за «преступление Рогожина».
Тюрьма раз и навсегда отучает судить о человеке по внешности. Вася Суржик с лицом серийного убийцы сидел «за стакан семечек» — Саша Проценко выглядел, как монашек, и при этом убил человека.
На третьем курсе Саша влюбился в однокурсницу, чувство было взаимным, они стали жить вместе — Саша устроился на ночную работу, чтобы оплачивать квартиру. Вернувшись однажды домой раньше времени, он нашел любимую девушку спящей в постели с другим парнем — тоже их однокурсником.
Далее была сцена, которую точно описал бы Достоевский, доживи он до тех дней.
Саша на цыпочках вышел, поднялся на чердак, где довольно долго и просидел. Решил, что далее он жить не может — хотя и сил покончить с собой не было. Тогда он подумал, что самый простой способ расстаться с жизнью — пусть его расстреляют. В рассказах мотивов ревности не присутствовало — хотя подсознательно они, конечно, должны были быть.
Он вернулся домой с топором и отрубил голову сопернику, занимавшему в постели его место.
Теперь об этом Саша горько жалел, хотя больше жалел о том, что от удара его возлюбленная проснулась — и закричала, увидев рядом с собой обезглавленный труп.
Далее все пошло как по рельсам. Сашу отправили в СИЗО, где посадили вместе с китайцем-перебежчиком — только Саша и мог с ним объясняться на одном языке. Потом признали невменяемым и отправили в СПБ. Этот поворот Сашу расстроил — он желал смерти, — однако воспринимал мучения от нейролептиков как заслуженную кару и не роптал[85].
Жизнь все же продолжалась. Мы вели с ним краткие беседы — о музыке, книгах. Разговоры эти нередко звучали странно. Оба мы были на высоких дозах нейролептиков. Нередко кто-нибудь из нас, заканчивая фразу, забывал, с чего ее начал. Возникали совсем трагикомические мизансцены, когда мы с Сашей оба умолкали, ибо нить общения одновременно выскакивала из наших трясущихся рук.
Тогда мы смеялись — ну, или пытались это делать, ибо мускулы у обоих были сведены судорогой от нейролептиков.
Позднее я прочитал о заключенном, проведшем в одиночке тюрьмы Сен-Квентин 26 лет. За это время он тоже разучился общаться и стал забывать начало каждой фразы. Эта история наполняет гордостью за наш психиатрический ГУЛАГ: там отучить человека разговаривать могли за 26 дней.
85
Уже гораздо позднее, когда мы встретимся свободными людьми, он будет искренне каяться — и собираться уйти в монастырь, где, видимо, и обитает сейчас.