Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Кличка приклеилась к парню из-за его подростковой внешности и мягкого характера. Он был городской, молчаливый и особых неприятностей никому не причинял. Однако почти на глазах можно было замечать, как в человеке постепенно обнажается озверение. И сейчас, слушая крики медсестры: «Быстрее давай! Освобождай туалет!», Сынок потерял терпение и начал тянуть Деда Колыму за пижаму вниз с толчка. Дед так и выполз из туалета с бесполезно висящим поверх штанов членом, бормоча ругательства — звучавшие, скорее, как стоны. Я же к тому времени успел и умыться — шелушащаяся кожа вызывала постоянное ощущение нечистоты.

Это была новая напасть. Если аминазин делал кожу жирной, как плита из жаровни, то трифтазин, наоборот, ее быстро осушал, лицо и голова шелушились мелкими хлопьями. Никаких кремов в СПБ, конечно, не было, несколько раз просил у медсестер хотя бы вазелин, но ничего так и не дали.

Далее разыгралась другая комедия братьев Маркс. Из-за высоких доз голова у Саши работала еще хуже моей, но в нее первую пришло решение проблемы. Для увлажнения кожи можно было использовать масло, которое два-три раза в неделю нам законно выдавали на ужин.

Увы, идея оказалась непрактичной. Как выяснилось, масло было «бутербродным», то есть смесью маргарина, воды и уже в последнюю очередь настоящего масла. От этой массы на голове расплывалась водяная лужа, которая не увлажняла и не сохла. И лишь позднее мы догадались вылавливать хлопковое и конопляное масло, которое изредка плавало поверху в каше. С этого начинался завтрак или ужин — с макания пальцев в кашу и размазывания вонючей дряни по голове и лицу — под смех сокамерников. Единственный, кто воспринимал это нормально, был людоед-якутенок. Кажется, в зимнее время его соплеменники тоже делали нечто подобное, только с животным жиром.

Застучали ключи санитаров:

— На прогулку! Всем приготовиться! Быстро!..

После долгих сборов и окриков всех собрали в клетке на лестнице, откуда санитары стали выпускать в прогулочный дворик.

Если у мажептила и был положительный эффект — то он напрочь убивал рефлексию. Ежесекундное страдание тела не давало возможности сосредоточиться на чем-либо другом и посмотреть на ситуацию со стороны. С трифтазином — особенно если удавалось проскочить дозу — все было иначе.

Дворик был более похож на глухо огороженный вольер для диких зверей, чем на пространство, где обитали люди. Всякий раз, входя сюда, я внутренне вздрагивал — вздрагивал бы и телом, если бы оно не было парализовано нейролептиками.

Это была какая-то обитель зла, где нервно и автоматически передвигались некие существа, медленно двигавшиеся, как зомби. Все отделение — примерно восемьдесят человекообразных существ. Кто-то из них уже валялся на земле или стоял в застывшей неестественной позе.

Вид их был страшен — настоящая армия орков. Рваные бушлаты с вылезающей из дыр ватой, такие же рваные шапки с давно оторванными ушами, надетые кое-как наперекосяк — рэперы позднее переняли эту моду — латаные штаны пижам, кирзовые ботинки, обычно разного размера, а кто-то дефилировал и в двух левых ботинках, не замечая разницы.