Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
До 12 часов — на работе. Хожу из конца в конец — большой строительной зоны. Принимаю и замеряю прибывающий материал на машинах, иногда и на лошадях. Сейчас у меня со всеми шоферами и ломовиками хорошие отношения, а первое время было очень трудно из‐за грубости и избалованности шоферов. Подвоз в разных местах. Это создает нервность. Невозможно всюду успеть. Вместе с тем на мне лежит обязанность выдавать материал, который во время моих отлучек с лесосклада (для приемок) расхищается строителями и десятниками на свои стройки. А я должен за них отвечать. Усмотреть же нет никакой возможности. Недавно был такой случай. Пом. прораба разрешал мне отпускать для одного вида работ обрезной тес. Пришел прораб, увидал эту выдачу и заявил, что посадит меня на ночь в карцер «за доверчивость». Виноватым я себя не чувствовал, т. к. действительно не имел основания не доверять его помощникам касательно правильного использования материалов. Я решил, что, если он свою угрозу приведет в исполнение, я подам заявление начальнику колонны, чтобы меня взяли на общие работы, т. к., очевидно, я не соответствую своему назначению, раз меня сажают в карцер. Соничка, ведь сейчас и школьников в карцер не сажают. Мне это было очень, очень обидно. Угрозу в исполнение не привели. Теперь у нас новый прораб. Как-то будет с ним?
В полдень перерыв на час. Нас собирают, строят в ряды и уводят в лагерь. Обед теперь нам достает дневальный: это облегчение. Я тороплюсь, чтобы успеть минут 20 поспать. Кормят не хуже, чем на 16ой. Недавно были битки из конины. Очень обрадовался им. После короткого сна снова дребезжание рельсы, и снова мы в строительной зоне. Там «буксует» машина (застряла в грязи) — там разбился кирпич при разгрузке — здесь плохой балласт (глинистый), а там снова растащены доски! А то вдруг затишье. Темнеет. Меркнет зоря — но звезд еще нет. Солнце село — недавно. Нас ведут домой. Тут в нашем бараке, где нет теперь перегородки, писание справок, разноски по книгам прихода и расхода. После совещания «разнарядка», оформление сведений, перебранки — наступает ночь. «Где же ты — тишина?»
Целую тебя, Сонюшка.
Твой Коля.
P. S. Сонюшка, день кончается. У вас сегодня выходной, их у нас нет, за исключением выходных часов во время сильных дождей. У вас еще день. Я буду спать, когда у тебя соберутся гости. Кто-то будет? О чем будете беседовать? Как мне хочется, чтобы тебе было, моя любимушка, хорошо по-прежнему. Чтобы день этот не омрачала тень, брошенная мною на твою жизнь. У меня день был трудный. Конец месяца. Отчеты. Очень хочется сейчас лечь, свернуться котенком, согреться, уснуть и тебя увидеть во сне. Добрый же тебе, хороший, хороший вечер, очень люблю тебя.
Твой Коля.
Обнимаю и целую.
16 октября 1939 г. Лесозаводск
Ну вот, дорогая моя Сонюшка, я опять за письмом к тебе. А от тебя снова нет уже неделю, т. к. не ездили в Лесозаводск. Сегодня, может быть, привезут, но меня еще до получения письма потянуло писать тебе, моя любимушка. Дожди кончились. Внезапно пронеслась гроза. Но часто дуют сильные и холодные ветры. «Опять разговор о погоде за неимением тем», — подумаешь ты, но ведь я сейчас так завишу от погоды. А сегодня и ветра нет, и солнце светит так ласково.
Надеюсь, что мое последнее письмо от 12го ты читала без огорчения. А я как рад твоему письму о наших молодостях, как хорошо ты его написала.
Видимо, ничего из моего перевода в Ружино не выйдет. Ну что ж — и здесь жить можно. «Будьте же довольны жизнью своей». Выпадет ли мне редкий счастливый жребий — благоприятного пересмотра. Вчера читал газету, и все трепетало во мне. Лит. Музей организует Лермонтовскую выставку в Колонном зале. Счастливые. Все вспоминаю свою Герценовскую. Какой это был праздник для меня. Это моя лебединая песня. Вспомнил опять слова быв. матроса, нашего техника. «Нам всем жаль сворачивать эту выставку, а ведь Н. П. ее в своей душе унесет». Как живо я помню и всю работу, и все экспонаты, и всех посетителей.
Там же в газете читал, что мой знакомый Б. Асафьев — написал на сюжет Лермонтова — балет, что мои знакомые артисты МХАТа Раевский и Карев — организовали новый филиал МХАТа, где ставят чеховскую «Чайку»[696], что мой знакомый Ю. В. Готье[697] — читает лекции об Украине и Белоруссии. Да, жизнь идет. А я… Случай, судьба? До 1919 г. я не чувствовал ни рока, ни случая в моей жизни. Мой брак был для нас — по платоновской идее — сочетанием двух единых, восполнением друг друга и незаменимых. Жизнь текла дальше, и я все больше стал бояться случая ли, рока ли. «Нас всех подстерегает случай. Над нами призрак неминучий»[698]… Так и это. Когда я думаю о нашем браке с тобой, у меня уже нет уверенности, что иначе не могло быть. Ведь кто знает, если бы Тат. Бор. была свободна[699], не пережил ли бы я большего искушения, и, м. б., только вся обстановка Ленинграда помогла бы мне: «Дома и стены помогают». И все же я не хочу и не должен считать нашу встречу и соединение случайностью. В особенности когда теперь — издалека оглядываешься на весь путь, пройденный нами — начиная от северной поездки. Как ты чувствуешь, воспринимаешь его. Может быть, это слово нехорошее, но я не могу заменить его — что-то закономерное было в нашем сближении. Правда? Если это так, то не может быть, чтобы все так кончилось для нас. Я еще верю в свою звезду.
вернуться
696
Речь идет о постановке балета «Ашик-Кериб» Б. Асафьева; Раевский и Карев — известные режиссеры и педагоги МХАТа, А. М. Карев — в прошлом один из лучших артистов Театра Вахтангова. В 1939 г. И. М. Раевский ставил не «Чайку», а «Три сестры» Чехова. Филиал МХАТа, бывший Театр Корша (ныне Театр наций), был открыт в 1933 г.
вернуться
697
Готье Юрий Владимирович (1872–1942) — историк, академик АН СССР. В августе 1930 г. Готье был арестован по «академическому делу» и приговорен к пяти годам ИТЛ; выслан сначала в Ухтино-Печорский лагерь, откуда в 1931 г. освобожден и выслан на три года в ссылку в Самару, где вел научную работу в местном краеведческом бюро. В 1934 г. вернулся в Москву; преподавал в ИФЛИ, а с сентября 1936 г. одновременно был профессором в Историко-архивном институте; в 1939 г. вновь стал читать лекции в Московском университете и в этом же году был избран действительным членом АН СССР.
вернуться
698
Неточная цитата из «Пролога» поэмы А. Блока «Возмездие»: «Жизнь — без начала и конца. / Нас всех подстерегает случай. / Над нами — сумрак неминучий, / Иль ясность божьего лица» (1911).
вернуться
699
Речь идет о чувстве, которое пережили Анциферов и Татьяна Борисовна Лозинская.
