Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
«Старуха» уже разлила харчо по тарелкам, из которых поднимался густой пар, и Кира видела лицо Бабурии как бы в тумане. И он ей показался куда моложе, — таким, как в кадрах военных лет из фильмотеки, когда он вез через Ладогу мандарины для детей.
— В Пасанаури? — спросила Кира, с аппетитом принимаясь за еду.
— Нет, совсем. Из Тбилиси и, слушай, с Кавказа. Из группы уйти и уехать.
— А вы всё шутите… — улыбнулась Кира, отломив себе кусок пухлого лаваша и посыпав харчо пахучей травкой.
Она уже выпила полстакана молодого винца, и у нее немножко шумело в голове.
— Какие шутки? Я с тобой, как с дочкой родной, говорю. Пха… шутки.
Она поняла, покраснела, выпрямилась.
— Ну, Николай Эдишерович, давайте оставим это.
Мало ей Сердечковой, Сегала и остальных. Теперь Нико туда же.
— Серьезно тебе говорю, Кирико. Как отец родной говорю. Срочно уехать надо.
— Зачем вы так, Николай Эдишерович! Вы ведь ничего про меня не знаете, и жизни моей не знаете, которая меня уж и так пошвыряла. Я тоже на счастье право имею. Как все люди.
Она говорила совсем тихо, почти шепотом, потому что студент-сосед, как всегда, занимался с товарищами на нижней галерее, старая Симонидзе, снимая с веревок белье, перекрикивалась с соседкой, а во дворе под платанами мальчики играли в шашки.
— Счастье? Пха… Счастье, Кира, горячее бывает. А твое счастье холодное будет. Ты ложки не клади. Ешь. Нехорошо, Кирико, обижаешь, кушай. А ехать надо, слушай. Теперь, сегодня-завтра. Пока он не вернулся. Так будет легче и тебе, и ему, это я тебе говорю, Бабурия. Я все про тебя знаю, Кирико, ты не думай, люди говорили. Но ты сейчас уже другая, клянусь жизнью. Ты с людьми работала, со всеми нами работала. Я понимаю — экспедицию всю бросить — что такое? На тебя документы, у тебя хозяйство всей группы, понимаю. Кто близкий есть? — спросил он.
— Кто близкий? — спросила Кира тихо и зло. — Мусатов. Вот кто. А в детстве тетка его была да сестра.
— Хорошо за добро платишь, — тихо волновался Бабурия, — у него дочь растет, слушай. Ты без отца росла?
— Росла. Ну и что?
— Ай, нехорошо говоришь, — вздохнул Бабурия, — ты думаешь, Бабурия старик, ничего не понимает? Забыл все старик? Я бы тебе легенду одну рассказал, да, легенда… Но тебе сейчас неинтересно, знаю. Ты думаешь — радость нашла, жизнь свою нашла. А тебя ждет холод. Один только ххолод!
— Какой такой холод?
— На душе. С Виктором будешь в экспедиции туда-сюда, или совсем его из дому уведешь, ххолодно тебе будет, Кирико.
Помолчали. Нико уже выхлебал свою тарелку харчо.
— Что же вы предлагаете? — спросила Кира и поджала губы.
— Так я же тебе уже сказал, слушай! Уехать надо.
— Ну, ладно, давайте менять пластинку, — сказала Кира примирительным тоном.
Она повысила голос до нормального и заговорила о предстоящих съемках. И вдруг замолкла на полуслове, хотя Нико ее не перебивал.
Снова помолчали немножко.
— Ты у кого жила в Москве, Кирико?
— У одной женщины…
— Хорошая женщина, слушай, замечательная? Свой человек?
Кира молчала.
— Телеграмму дай, что едешь. Ты ведь замечательная, Кирико, за-ме-чательная!
Он сказал еще:
— Думаешь, мне тебя не жалко, дочка? Ай, жалко, клянусь жизнью, это я тебе говорю, Бабурия!
Улыбнулся и смахнул что-то с ресниц.
— В жизни, Кирико, нужно уметь героем быть. Большой, слушай, герой или поменьше герой, это — как жизнь подскажет, пха. Ой, жизень… жизень…
Она сказала:
— А вы жестокий, вы, оказывается, недобрый человек, Николай Эдишерович!
Но уже все предвидела, конечно: бессонную ночь сегодня здесь, на галерее, на раскладушке, под тяжелой и теплой буркой Нико. Нет, какие там слезы. Она будет глядеть на звезды и думать.
Кто сказал ей однажды: «Я верю в вас, Кира».
Не пришла ли пора доверие это оправдать?
Но как это возможно? И куда теперь? А может — никуда? Остаться? Принять подарок Варкеша — черный амулет?
Ведь не может же она экспедицию бросить, будто тифом заболела или ногу сломала. Или надо поступить именно так?
Пусть гневается добрый человек Нико, и пусть какой-то девочке, которую Кира видела лишь однажды, пусть ей будет скверно, как некогда было самой Кире?
Ведь это нелепость, вздор — завтра съездить в Пасанаури за своим чемоданишком, а в понедельник на ранней заре стоять на полупустом перроне и ждать битком набитого транзитного из Еревана на Москву?