Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Она опустилась на хвою, не спуская с него глаз. Дымок от ее сигареты цеплялся за иглы сосен. И обхватила согнутые колени руками.
— Ты, Виктор, папа. Вон что. Но тут не в одной Свете дело. Хотя это самое важное, пожалуй. Тут дело и во мне. И в тебе. Потому что во лжи, в вечной раздвоенности, нечеткости, недоговоренности ты ведь не сможешь. Не тот характер. Тебе один сегодняшний день уже стоил бы крови, если бы я сама не заговорила… Значит, очень скоро ты станешь перед дилеммой, Обязательно! И знаешь, о чем я сейчас подумала? Если бы твоей женой была женщина наподобие Кати, нашей Катерины Максимовны, ты бы ушел. И тут ни слезы, ни твой Неверов, никто бы не помог! Но со мной — сложнее. Сейчас ты влюблен, — сказала она громко, уверенно и спокойно, — в эту красивую молоденькую женщину, которую я видела в марте. Она живет теперь твоими интересами, вашей общей работой, и это естественно. Но я… это сложнее, куда сложнее, Виктор!
— Что же мне делать, Ирина? — спросил он, сидя рядом с ней и стыдясь своего желания обнять ее высокие, по-девичьи острые плечи, здесь, в сосновой осенней тиши, на согретой солнцем хвое.
Она улыбнулась, у нее были удивительно белые, ровные зубы, будто светились; ясный взор голубых глаз, свежая кожа; седина только подчеркивала ее моложавость.
Улыбнулась и сразу нахмурилась.
— Тебе уже сегодня будет трудно. Сегодня за обедом. Ты увидишь, Света… Катя — все против тебя! Ты к этому ведь не привык, дорогой. Ты — кумир семейства. Чингисхан, милый мой, красивый, доблестный, обольстительный, родной мой человек, тебе придется выбирать. Потому что я не потерплю. Вот так. А теперь пошли обратно. Тебе надо решать. И быстро, — говорила Ирина, крупно шагая рядом с ним, такая бесконечно родная в своей вечной отчужденности! И он думал: «Надо решать. Быстро…»
Он не знал, разумеется, что в этот самый день и вечер решали за него.
Еще только светало, когда Варкеш подрулил к калитке и дал короткий гудок. Кира тотчас же вышла, ежась в легком плаще — утро было свежее, как горный ключ. Она села рядом с Варкешем, и машина побежала по извилистой дороге меж сонных, в зелени, домов.
Ей подумалось, что с момента отлета Мусатова прошло уже несколько часов, что время пододвинулось ко вторнику (самое позднее, к среде), и от этой мысли в ее душе затрепетал, защебетал целый выводок теплых птенцов, разбуженных южной зарей да упругим ветром, полным пахучих лепестков…
…Хозяйка ни о чем не расспрашивала: муж и жена? Или просто так, счастливые? Она поставила им на белый буфет решето винограда и кувшин молодого мутного вина. В тот вечер луна поднялась высоко, и от плюща на оконце зубчатые тени упали на голубоватый земляной пол. Он был прохладный, а в горенке повисла духота.
Кира сидела на лунном прохладном полу возле топчана, прижавшись щекой к мусатовской ладони, и оба они слушали музыку, которую передавали по радио. Короткие волны накатывались и рассыпались неторопливыми всплесками звездных брызг. Это был концерт, так и не узнанный в тот час Мусатовым; рояль с оркестром играл где-то очень далеко от этой деревушки на краю света — в Москве ли, в Риме ли, на каком-то ли острове? А Кира понимала все, о чем говорила музыка; лунный свет, и виноград, и прохладный земляной пол, и горячая любимая ладонь — это и есть то, ради чего живешь на свете.
Варкеш в тот вечер устроился на ночлег в своем газике на заднем сиденье и тоже слушал музыку.
Потом в приемнике вдруг что-то затрещало, завыло, засвистело, и концерт оборвался на полузвуке.
Стало тихо, как на дне океана. Где-то очень далеко залаяла овчарка обходчика и смолкла.
Никого не осталось на свете, кроме Мусатова с Кирой…
…А сейчас в газике Варкеш стал насвистывать несколько фраз той музыки. Он насвистывал хитро, как сообщник, поглядывая на Киру; у нее навернулись слезы, и она улыбнулась, тряхнув головой.