После запятой

— Сложный вопрос. Наверное, каждый случай нужно рассматривать по отдельности. Но то, что нация количественно больше человека, не означает, что она лучше слышит. Хотя за национальными задачами следят довольно высокие эгрегоры, это не уберегает их от а: попадания под власть на длительный отрезок времени к демиургическим силам и бэ: иногда отдельного человека может направить еще более высокий эгрегор. По существу, бывают ведь сильные и слабые нации, точно как и люди. Есть народы, которые постоянно свои неудачи валят на других — судьбу, исторические обстоятельства, соседние народы, а есть такие, что засучив рукава встречают жизненные задачи лицом к лицу, а не хнычут и жалуются. Меня уже давно перестали умилять люди, неприспособленные к жизни. У нас это выдается за высокую духовность, неземные интересы и устремления, а я понял, что это просто разврат и паразитирование. Я не верю в духовность человека, который не в состоянии более-менее прилично прибрать свою квартиру или решить насущные вопросы. Это не духовность, а разгильдяйство. — Да у высокодуховных людей просто не возникает насущных вопросов. Если они удаляются в пустыню, тут же находятся люди, которые приносят им пищу. — Ну хотя бы. — Или, как сказал дон Хуан, когда Кастанеда его допытывал, что он не может все предусмотреть, типа когда-нибудь может случиться так, что его за углом будет подстерегать убийца, и что тогда, дон Хуан ответил, что он просто никогда не пойдет по улице, на которой затаился убийца. — Так вы все-таки верите в дона Хуана? — Знаете, любое учение, любая вера — вещь очень интимная. Человек только наедине с собой может честно признать, находит ли это учение у него отклик или кажется сухой формой. У некоторых людей вообще бывает, что в разные периоды они черпают силы в разных верованиях, будь это наука, религия или искусство. Главное, честно признаться себе, что какое-то время это работало на тебя, направляло, а теперь висит гирей и не дает двигаться. Все так боятся менять убеждения, что в какой-то момент превращаются в соляные столбы. А Кастанеда — что Кастанеда? — столько людей на него отчаянно завибрировало — значит, он задел важную струну. Я лично считаю, что он автор самого крутого романа современности. Он создал новую форму романа, когда из книги в книгу открываются новые пласты, герои меняются главными ролями, выстраиваются целые ансамбли отношений, пока не выясняется, что все герои — главные, причем там столько жанров, включая детективный. Потом некоторые герои оживают и пишут продолжение романа, при том что это не авторская задумка, а конкретные реальные люди, отвечающие за свои слова, и даже критик, не знаю, насколько осознанно, подключился к писанию этого романа, ведя детективное расследование от статьи к статье и утверждая, что ответы на свои хитро поставленные вопросы находит в последующих книгах. Это же круто, неужели вы не понимаете? Уже за одно это можно быть благодарным Кастанеде, он создал небывалый жанр, и неизвестно, у кого еще хватит силенок его развить или хотя бы продолжить. — Что это роман, я согласен, не спорю, тогда все прекрасно. Но он же претендует на то, что он создал целое учение. Или описал, не знаю. Но на одну из этих двух вещей он точно претендует. — Можно я расскажу? — я учусь сейчас в Голландии в музыкальном училище и к нам приезжал один мексиканец преподавать теорию музыки. Ну такой умный, ученый дядечка, все было о’кей, и вдруг на последнем занятии он говорит — я хочу рассказать вам о пейотных песнопениях, об этой традиции. Я сразу — у-у! — и тут он рассказал, что он сам поехал на пейотную церемонию, чтобы все это записать. Но поездка вылилась для него в очень важное событие, которое оказало влияние на всю его дальнейшую жизнь. Он рассказывал, что они там сорок дней постились и готовились и все это затянулось, потому что сновидящий никак не мог увидеть во сне, когда же им надо отправляться в путешествие. Он уже не знал что делать, то ли возвращаться — у него же дела, но тоже продолжал с ними поститься. Наконец тот увидел во сне, и они отправились на сбор пейота, и этот мексиканец признался, что он так увлекся процессом, что забыл включить запись, представляете — то есть он там с ними заодно принял, и вот поэтому он не мог нам включить записи. Я тут же к нему прониклась, понятное дело, и потом когда после лекции он сказал, что всех желающих приглашает на ленч, естественно, я оказалась среди них. Но на самом деле туда пришло совсем немного народу, поэтому я смогла оказаться рядом с ним и сказала, что я очень люблю Кастанеду. А мексиканец такой серьезный — ну он настоящий ученый, он говорит, что да, он может свидетельствовать, что в первых книгах Кастанеда очень адекватно описал церемонию и все остальное, именно так все и происходит. Но он был человек очень деликатный, и он как-то так выразился, что он не понимает причин, побудивших его написать остальные книги, намекая, что каждая книжка приносит прибыль в виде денег. Но зато про первые книги он сказал, что все точно. Вот так вот. — Даже если он передал действительно существующее учение, я не понимаю, что люди так им увлекаются, там же совсем нет места для любви. — Ну как же нет, по-моему, это очень теплое учение. Ну конечно, там мало уделяется внимания отношениям между мужчиной и женщиной, но ведь в буддизме тоже так. Они просто считают это несущественным. Только вопросом энергии. Дон Хуан говорит же все время Кастанеде — тебе нельзя заниматься сексом, потому что у тебя мало энергии. Но это же не значит, что никому нельзя. Тот же дон Хуан все время приводит в пример своего нагваля в качестве любимца женщин. — Да, но он же рассказывает, что его нагваль начал загибаться именно из-за злоупотребления этим делом. — Но, в общем, так в любой религии — или ты тратишь силы на женщин, водку или творчество — иногда, смотря какое творчество, или идешь своим путем. Тут уж сам выбирай — или птичку съесть, или на ветку сесть. — А потом не забывайте, у них совсем другое мышление, символическое, не то что у нас. Мне этот мексиканец рассказывал, что во время подготовки к сбору пейота им было запрещено называть многие вещи. Они должны были придумывать новые обозначения, говорить на условном языке для очистки менталитета. И у них действительно совершенно другое мышление. Мне одна знакомая японка рассказывала, что в японском языке нет такого выражения: «Я люблю тебя». По-японски так просто невозможно сказать, это очень грубо. Считается, что это даже агрессивно звучит, как некое действие — как это — я — люблю — то есть совершаю некое действие — по отношению к тебе. Они признаются в любви только описательно, косвенно, например — я уважаю твои мысли или — ты мне напоминаешь цветок лотоса. А выражение «я люблю тебя» считается, что очень сужает это понятие, примитивизирует. Ведь в японском языке нет слова «нет». Но это же не значит, что они никому не отказывают. — Да, это верно, поэтому и считается, что нужно следовать той религии, среди которой ты родился. Больше шансов ее понять. Недаром в буддийских монастырях ламы, когда к ним обращаются иностранцы, не устают повторять — если ты родился в христианской стране и хочешь быть хорошим буддистом, это возможно, но путь такой — будь хорошим христианином. — Вот за это мне и нравится буддизм, за терпимость, чего не скажешь о прочих религиях. — Религия — это как дом. Меня всегда завораживало, как это люди выбирают, где будет их дом. Когда они решают, где будут строиться, или вдруг находят готовый дом и решают в нем поселиться. И все, это практически навсегда. Я так не могу. Мне кажется, это такой окончательный поступок, как можно на него решиться? Для меня так много прекрасных мест на свете, где я бы хотел жить. И все же ни одно из них не настолько прекрасно, чтобы я смог предпочесть его всем остальным. Я думаю, у меня так никогда и не будет своего дома. — Но тем не менее есть места на нашей земле, где предпочитает строиться большое количество народу, и есть такие места, откуда все предпочитают бежать. Это же очень показательно, что в последнее время западные люди повально обращаются к буддизму, поощряемые даже средствами массовой информации, популярными актерами и писателями. В Америке еще Сэленджер заварил эту кашу, после его книг многие стали серьезно интересоваться буддизмом. — Вообще-то «паломничество в страну Востока» на Западе началось с Гессе. — Скорее с Ницше, я полагаю. — А кстати вы помните, у Сэленджера был такой рассказ, забыл название, про девочку, которая вдруг сошла с ума, по мнению окружающих, и там они все не могли докопаться, в чем дело, пока она своему мальчику не призналась, что ей попалась какая-то русская книга, написанная странником, в библиотеке, вся такая потрепанная и без первых страниц, и поэтому она не знала, кто автор. И там этого странника какой-то старец научил молитве: «Господи, Иисусе Христе, сын Божий, помилуй мя, грешного». Что, мол, надо постоянно повторять ее про себя, чем бы ты ни занимался, и тогда на тебя снизойдет благодать. Героиню рассказа это страшно поразило, уже не помню почему, но главное, что мне не давало покоя желание узнать, действительно ли есть такая книга или это художественный вымысел автора. И вот недавно нашел, представляете. Это действительно было, мне попалось жизнеописание святого Серафима Саровского, видимо, он и был этим странником. Когда он в мол�