Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Речь ведь шла лишь об элементарных гарантиях жизни и имущества граждан, о реставрации европейского духа Ивана III и Правительства компромисса («ленинских норм», на коммунистическом жаргоне). Но так ли уж это было мало? Слепому, казалось, видна разница между ре­жимом Сталина и Хрущева. И эту простую — простей­шую! — вещь оказалась не в силах объяснить самой себе русская историография.

Впрочем, именно Ключевский с его тонкой историчес­кой интуицией почувствовал в декларации нового царя что-то необыкновенно значительное. Он говорит: «Воца­рение князя Василия составило эпоху в нашей политиче­ской истории. Вступая на престол, он ограничил свою власть и условия этого ограничения официально изложил в разосланной по областям записи, на которой он целовал крест по воцарении»103. Это проницательное наблюдение вызвало, однако, решительный протест другого классика русской историографии, академика С.Ф. Платонова.

В своих знаменитых «Очерках по истории смуты в Мос­ковском государстве XVI—XVII веков» Сергей Федорович поместил сердитую главку «Подкрестная запись царя Ва­силия не есть ограничительная». Комментарий его заслу­живает воспроизведения: «Во всем этом очень трудно найти действительное ограничение царского полновлас­тия, а можно видеть только отказ этого полновластия от недостойных способов его проявления... Здесь царь не поступается своими правами... он обещает лишь воздер­живаться от причуд личного произвола и действовать посредством суда бояр, который существовал одинако­во во все времена Московского государства и был всегда правоохранительным и правообразовательным учрежде­нием, не ограничивая, однако, власти царя. Одним сло­вом, в записи царя Василия нельзя найти ничего такого, что по существу ограничивало бы его власть и было бы для него юридически обязательно»104.

Типичный, как видим, аргумент государственной шко­лы. Того, что не «юридически обязательно», не существу­ет. Ключевский, проницательно предвидя возражение оп­понента, отвечает: «Царь Василий отказывался от трех прерогатив, в которых наиболее явственно выражалась личная власть царя. То были: 1) «опала без вины», цар­ская немилость без достаточного повода, по личному ус­мотрению; 2) конфискация имущества у непричастной к преступлению семьи и родни преступника... 3) чрезвы­чайный следственно-полицейский суд по доносам с пытка­ми и оговорами, но без очных ставок, свидетельских пока­заний и других средств нормального процесса... Клятвен­но стряхивая с себя эти прерогативы, Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам»105.